— Фарадж Одноглазый! — взревел Мансур. — Соберитесь вокруг носилок!
Вот уже кривые турецкие сабли заблестели в руках воинов; Готье подъехал к начальнику, чтобы сражаться рядом с ним, и крикнул Жоссу:
— Защищай носилки!
Но занавески носилок взметнулись самым неожиданным образом. Оттуда возник Арно, отталкивая Катрин, которая цеплялась за него, умоляя не двигаться.
— Оружие! — закричал он. — Лошадь!
— Нет! — взвыла Катрин. — Ты не можешь еще сражаться… Ты слишком слаб…
— Кто это сказал? Думаешь, я так и буду смотреть, как эти подлецы их потрошат, и не приму участия в бое? Сиди в носилках и не двигайся! — сурово приказал он. — А ты, друг Абу, сторожи ее и не дай ей наделать глупостей!..
С яростным нетерпением он срывал с себя покрывала, которыми был укрыт, коротенькую кофточку, такую смешную на его широких плечах.
— Лошадь! Оружие! — повторял он.
— Вот оружие, — спокойно произнес Жосс, протягивая ему свою собственную кривую саблю. — Вы лучше меня владеете этим резаком. И лошадь берите мою.
— А ты?
— Я возьму ту лошадь, всадник которой упал, не беспокойтесь.
— Арно! — вскричала Катрин в отчаянии. — Я тебя умоляю…
Но он ее не слушал. Он уже прыгнул в седло и, сжимая бока животному голыми пятками, присоединился к Мансуру и Готье, которые уже ввязались в яростное сражение, и у каждого из них оказалось по десять противников. Его появление было подобно взрыву бомбы. Этот громадный парень в женских шароварах, закрученный в синий муслин, мчался на них, издавая ужасные вопли. Он поверг врага в смятение, которым воспользовался, смеясь во всю глотку, Мансур. Что до Катрин, вся эта картина некоторое время вызывала в ней страх, но и она не смогла сдержаться и весело рассмеялась:
— Когда твоя собственная голова украсит крепостную стену, тогда да, ты долго будешь любоваться Гранадой.
Остальное содержание перепалки потерялось в звоне оружия. Катрин прижалась к Мари, и обе женщины с тревогой смотрели на сражение.
— Если нас опять захватят, — прошептала девушка, — ты-то останешься жива, потому что Мухаммад тебя любит… а вот я! Меня отдадут палачам и посадят на кол!
— Нас не возьмут! — сказала Катрин с уверенностью, но в душе ее жил страх.
День быстро клонился к ночи. Только снежные вершины еще краснели на солнце. Склоны обволакивались темнотой. Смерть пробила брешь в обоих лагерях. Иногда, с отчаянным хрипом, который покрывал шум сражения, лошадь и ее всадник кубарем летели в поток. Мансур, Арно и Готье все еще сражались, и в рядах бандитов потери были серьезные, тогда как со стороны беглецов пало всего пять человек. Но сражение продолжалось, ночь вот-вот должна была укрыть всех. Катрин и Мари со страхом смотрели широко открытыми глазами на воинов, чья победа или проигрыш могли иметь для них самые ужасные последствия. Абу-аль-Хайр все время молился…
И потом раздался крик, ужасный, душераздирающий, заставивший Катрин выскочить из носилок. Могучий Арно разрубил голову Фараджа Одноглазого, который упал на землю как мешок с овсом. Но молодая женщина посмотрела туда мельком, ошеломленная ужасающим зрелищем: Готье, оставаясь на лошади и широко открыв рот, кричал не переставая, и у него в груди торчало копье.
Катрин поймала взгляд Готье, она прочла в его глазах огромное удивление, потом, как сраженный молнией дуб, нормандец повалился на землю.
— Готье, — вскричала молодая женщина. — Господи!.. Она подбежала к нему, встала на колени, но Арно уже спрыгнул с лошади, бросился к нему и отстранил Катрин.
— Оставь! Не дотрагивайся…
На ее призыв прибежал Абу-аль-Хайр, осмотрел раненого и нахмурил брови. Он живо встал на колени, положил руку на сердце поверженного гиганта. Тоненькая струйка крови текла из угла рта.
— Он еще жив, — произнес врач. — Нужно вынуть копье, тихонько… очень тихо! Можешь ты это сделать, а я его поддержу? — спросил Абу-аль-Хайр у Монсальви.