– Да, действительно я слышал об этом. Герцог Филипп, мой повелитель, воспылав страстью к молодой девушке… и это легко поймет каждый, видя вас, мадам, вынудил, как говорили, интенданта финансов жениться на племяннице суконщика, если не ошибаюсь?
– Ваша память вам не изменила, мессир. Мой дядя Матье Готрен действительно и поныне занимается торговлей тканями. Он принял мою мать, сестру и меня, когда нам пришлось бежать из Парижа от Кабоша. Таким образом, я не прибыла из благородного, затерянного в деревенской глуши замка, мессир де Лаллье, – я родилась в Париже, на Мосту Менял, и вы, может быть, помните моего отца, золотых дел мастера Гоше Легуа, делавшего вам такие красивые кувшины…
Старый прево и коннетабль вздрогнули одновременно.
– Легуа? – проговорил последний. – Что это значит?
– А то, что перед тем как назваться Катрин де Монсальви, я звалась Катрин Легуа, и я – кузина человека, за которого вы хотите отомстить. Его кузина и его жертва, так как я сама бы попросила у вас его голову, если бы мой супруг его не убил.
– Как это может быть? Монсальви, я готов поручиться, были никем для семьи золотых дел мастера, только, может быть… клиентами?
Презрительный оттенок не ускользнул от Катрин, которая не решалась смотреть на Тристана, помня его предостережения о том, что не стоит обнаруживать свое происхождение. Но она была женщиной любящей и решила сделать даже свое происхождение спасением для своего благородного мужа.
Поэтому, когда она посмотрела прямо на Ришмона, в прекрасных глазах не было ни тени смущения, ее взгляд был полон высокомерной гордости.
– Нет, они не были клиентами, они были совсем неизвестными нам людьми, и я сама просила бы у вас виселицы для Легуа. Когда истерзанного Мишеля приволокли на скотобойню, он еще мог спастись и найти убежище в нашем жилище, где я его спрятала. Его выдало предательство служанки. И, несмотря на мои слезы и мольбы, я видела своими собственными глазами – а мне было только тринадцать лет, – как Гийом Легуа поднял тесак мясника, чтобы опустить его на семнадцатилетнего мальчика, у которого не было оружия и которого добила толпа…
Вдохновленная ропотом ужаса и возмущения, поднятым ее словами, она перестала обращаться только к Мишелю де Лаллье и резко обернулась к коннетаблю:
– В тот день, монсеньор, я впервые увидела ту, которая теперь является вашей супругой и кто была тогда герцогиней Гийенской, я видела ее в слезах, на коленях умоляющей своего отца и эту толпу пощадить мальчика, который был ее пажом и которого она любила! Пажа, которого я, девочка без силы и поддержки, чуть не спасла! Если бы она была здесь, мадам де Ришмон первая бы просила вас помиловать брата ее убитого слуги и со всей любовью, на какую она способна, молила бы смягчить вашу суровость.
Бретонский принц отвел взгляд.
– Моя жена… – прошептал он.
– Да, ваша жена! Или вы забыли дуэль в Аррасе, где под королевским гербом Франции Арно де Монсальви принял Божий суд, сражаясь за честь своего принца? Герцогиня Гийенская, которая тогда только что стала вашей невестой, разве она не надела собственноручно свои цвета на копье моего мужа? Вспомните, монсеньор! Ее дружба с нашим домом более давняя, чем ваша!
– Более давняя? Ничего подобного, я впервые встретил Монсальви в Азенкуре и видел его в сражении.
При этих воспоминаниях в душе Ришмона явно разыгралась борьба. Но Катрин это чувствовала, он желал бы проиграть, но не мог себе этого позволить. Право решать принадлежало этому старику в бархатном одеянии гранатового цвета, который задумчиво на нее смотрел.
Она обратила к нему свой призыв и свои мольбы.
– Сир прево, – взмолилась она, – я, Катрин Легуа, прошу вашего правосудия для Гийома Легуа, убийцы моего отца и своего гостя. И поскольку правосудие уже свершилось, я смиренно прошу у вас милости для человека, который стал его орудием.
Старый прево торговцев внимательно смотрел на Катрин, и в глубине его старческих глаз засветилось что-то похожее на гордость с оттенком нежности.
– Так, значит, – произнес он тихо, – вы и есть та маленькая Катрин, которая играла на моих глазах со своими куклами в магазине добряка Гоше в старые времена? Я не знал о его жестокой гибели, тогда меня не было в Париже, я ничего не знал об обстоятельствах его смерти.
– Тогда, мессир… умоляю вас… не допустите еще одной смерти!
Бургундские сеньоры также смотрели на молодую женщину. Не отрывая от нее глаз, Виллье де л'Иль Адан произнес: