Внезапно молодая женщина обрела голос, который до последней минуты отказывался ей служить, так она испугалась.
— Да что же вам от меня нужно? Вы сказали, что хотите меня судить? Но почему? — проговорила она слабым голосом, который показался ей чужим.
— Сейчас скажем! Давай, Берта! Вперед! Из банды мужчин вышла женщина. Худая и смуглая, со стального цвета волосами и желтым лицом, она была одета в черное. На ее длинном лице только зеленоватые глаза казались живыми. В этих глазах была ненависть, ненависть непримиримая, глухая, не поддающаяся никаким доводам рассудка. Ненависть женщины с убогим умишком, затуманенным фанатичной набожностью, озлобленным, истощившимся в заботах о трудно собираемых экю.
Катрин ее уже узнала, несмотря на возраст: эта женщина была Берта Легуа, жена Гийома, человека, которого убил Арно… и она поняла, что эта женщина — сама приближающаяся к ней смерть.
С торжественностью, которая в ней была бы смешной, если бы не была отягощена угрозами, женщина подошла к столу, наклонилась и с силой, с какой змея бросает яд, плюнула в лицо Катрин.
— Шлюха! — проскрежетала она. — Ты заплатишь за все, что сделала, и за преступление своего мужа.
— Что я вам сделала? — ответила Катрин, внезапно приходя в ярость.
Она всегда терпеть не могла Берту Легуа, которая даже в молодости никогда не имела сердца и которую служанки боялись как огня, потому что по любому пустяку она их била и лишала еды.
— Что ты сделала? Ты приехала… Ты прикинулась кошкой перед этим набитым дураком коннетаблем, ты, конечно, переспала с ним, и как бы невзначай твой незаконный муж сбежал из Бастилии. Ты заплатишь! Раз уж я не могу взять жизнь убийцы, я возьму твою. Боже правый! Я чуть не задохнулась, когда старый Лаллье объявил, что вернул слово Ришману, и потом, когда объявил о бегстве. Тогда я за деньги собрала этих славных ребят… К счастью, у меня еще осталось кое-что… и ты увидишь, что будет.
— Ничего не произойдет, — прорычала Катрин, чувствуя, как чудовищный страх поднимается по животу, — мы здесь в Париже. Есть власть, стража, прево! Если вы осмелитесь меня тронуть, у вас даже не останется времени пожалеть о том, что вы сделали!
— Если ты подохнешь раньше, плевать нам на плату, — осклабилась жена Легуа. — А потом, надо будет еще нас найти… Как только заплатишь нам по счетам, мы исчезнем. Эй вы, там, давайте, пустите кровь этой самке и бросьте в огонь.
— Но-но, потише, Берта! — сказал тот, которого назвали Гийомом ле Ру. — Нам некуда спешить, и мы можем успеть позабавиться. Вы не сказали, что это будет такая красивая девчонка…
Женщина яростно пожала плечами.
— Грязная свинья! Я плачу вам не за то, чтобы вы развратничали с этой женщиной, я плачу за месть. Красивая она или нет, какая разница. Убейте ее, говорю вам! Мы не можем провести ночь здесь. Если вы этого немедленно не сделаете…
Нервным движением сорвав с пояса Гийома нож, она замахнулась, собираясь броситься на Катрин. В этот момент дверь, которую мясники по небрежности не потрудились забаррикадировать, рухнула на каменные плиты пола с грохотом, и через высаженное окно и дверь орущая компания, потрясая палками и топорами, ворвалась в помещение трактира. Их вел высокий парень с рыжими волосами. Он бросился на мясников, крича во всю силу легких в лучших военных традициях:
— Шазей идет на помощь! Давай, ребята! Выдворим эту нечисть!
В одно мгновение свалка стала всеобщей. Берта Легуа получила такой жестокий удар, что отлетела к квашне, в которую и села полуживая. В это время мэтр Ренодо, в тревоге следивший за событиями в зале под присмотром мясника Мартена, бросился к окну с ревом:
— Помогите! Спасите!.. Бегите за караулом!
На этот раз улица проснулась. Дома осветились, и из них повыскакивали полуодетые буржуа и поспешили к трактиру.
Гостиница мэтра Ренодо сверкала в ночи, освещенная изнутри, откуда доносились глухие удары и крики сражавшихся.
Катрин воспользовалась потасовкой, слезла со стола, поднялась по лестнице. На пол дороге к своей комнате она столкнулась нос к носу с Беранже, который наконец, очнувшись ото сна, спускался, потягиваясь и зевая с риском свернуть челюсть.
Увидев свою хозяйку взбегающей по лестнице в чем мать родила, он, остолбенев, широко открыл глаза и икнул. Но уже в следующую минуту молча бросился в сторону, к своей комнате, прижался к стене, лишившийся голоса и уверенный, что это необычное явление — плод его воображения, разогретого кагорским вином, которым вчера он обильно запивал ужин.
— Эй, друг! Что ты стал там на лестнице как пень? Можно подумать, ты увидел черта! Иди — ка сюда, помоги нам!