Она ехала к Луаре, преследуя три цели: добиться спасения Арно, прав для людей Монсальви и для самой себя мирной жизни.
Часть третья. СЕРДЦЕ, ВЗЯТОЕ В ПЛЕН
Глава девятая. ДОФИН И ФАВОРИТКА
— Нет, госпожа Катрин… это невозможно. Я не могу вам дать того, что вы просите. Сейчас такое время… великое время, когда в королевстве наводится порядок и дворянство снова учится повиновению. Я в отчаянии, но должен сказать нет.
Коленопреклоненная Катрин подняла к королю залитое слезами лицо и умоляюще сложила руки.
— Сир, я умоляю вас! Сжальтесь!.. Кто еще может оказать милость, если не вы?
— Коннетабль, мадам! Речь идет о его славе, его приказах и нарушении этих приказов. Он — полноправный глава армии. Даже принцы крови обязаны ему подчиняться. Или вы забыли, какие права меч дает королевским лилиям? И мой долг короля их утвердить, а для этого я должен поддерживать моего главнокомандующего в его действиях.
Долг! Поддержать! Странно было слышать эти слова от Карла VII! Удивленная не меньше, чем опечаленная, Катрин смотрела на короля и, не узнавала его. Что же с ним произошло?
Внешне он совершенно не изменился: бледное лицо с вытянутыми чертами, большой висячий нос и выпуклые глаза. Но эти глаза, такие блеклые и робкие когда-то, теперь смотрели на нее с уверенностью и суровостью. Черты лица казались не такими безвольными. Его вытянутый череп украшала большая фетровая шляпа, с вышитой золотом короной. Казалось, что король стал выше.
Он держался не так неловко, стан его выпрямился. Он избавился от своего недовольного и беспокойного облика, который так долго был ему свойствен. И даже его плечи, такие узкие и худые, теперь казались широкими и сильными из-за пурпуэна с широкими накладными плечами.
Стоя перед своим троном, над которым возвышался голубой с золотом балдахин, он властно и прямо держал голову, успевая при этом поглаживать пальцами большую белоснежную борзую.
Со сжавшимся сердцем Катрин поняла, что перед ней совершенно другой человек. Но она пришла, чтобы бороться, и намеревалась идти до конца.
— Что же мне тогда делать, сир? — спросила она. — Вы видите мое горе, мое отчаяние… дайте мне хотя бы совет…
Карл VII проявил некоторое замешательство, которое напомнило Катрин принца былых времен. Красивое, отмеченное страданиями лицо, поднятое к нему, казалось, его взволновало… Решив наконец спуститься по трем ступенькам, он приблизился к умоляющей его женщине и помог ей подняться.
— Вам надо вернуться к коннетаблю, моя дорогая, и просить его так мягко, как вы только сможете. В этот час его люди уже схватили беглеца… и, может быть, уже слишком поздно…
— Нет! Я не могу в это поверить. Вы хотите сказать, сир, что мой супруг в этот час мертв? Это невозможно! Коннетабль, я знаю, я уверена, не лишит головы Арно де Монсальви, не спросив вашего мнения на этот счет. Мессир Тристан Эрмит, прево маршалов, меня в этом уверил.
— Я знаю этого Тристана! Это человек серьезный и слов на ветер не бросает. Итак, последуйте моему совету и возвращайтесь в Париж, просите коннетабля, и, быть может…
— Но, сир, подумайте о том, что я всего только женщина, что вот уже много дней я верчусь в заколдованном круге. Если прощение должно исходить от монсеньера де Ришмона, напишите, по крайней мере, несколько строк, где вы советуете ему… Я говорю — советуете, не приказываете… советуете проявить милосердие! Иначе он опять отправит к вам… и тогда, что со мной будет? Я здесь одна, без поддержки. Ее величество королева Иоланда, на которую я возлагала все мои надежды, еще не возвратилась из Прованса, и, говорят, она больна. Самые мои дорогие друзья находятся подле нее или сражаются в Пикардии и в Нормандии. У меня никого нет… кроме вас!
— Это правда, что моя дорогая мать была тяжело больна все последнее время, но начиная со вчерашнего дня известия стали поступать более утешительные, и было сообщено, что она отправится в дорогу, чтобы присутствовать на свадьбе своего внука! Вы скоро ее увидите…
И внезапно воскликнул, почти срываясь на крик, вернувшись к своей прежней нервозности:
— ..Нет! Я прошу вас, не плачьте больше! Не терзайте меня, Катрин! Вы знаете, что я всегда желал вам только благо! Вы знаете силу ваших слез… и пользуетесь ею, чтобы принудить меня, направить мою руку…
Катрин чувствовала, что рука эта дрожит, что, возможно, победа близка, и готова была прижаться к этой руке губами, но вдруг из глубины зала послышался мягкий и свежий голос, восхитительный голос, который, тем не менее, говорил страшные вещи.