— Ничто не может принудить руку короля, сир… это оскорбление Вашего Величества! Или вы забыли, мой нежный друг, советы вашей доброй матери? Надо быть твердым, сир! Надо поддерживать вашу власть любой ценой! В противном случае вы никогда не станете тем великим королем, каким должны стать.
Катрин обернулась и посмотрела широко раскрытыми глазами. По усеянным свежими цветами каменным плитам медленно приближалось создание, словно вышедшее из сна. Высокая, стройная, изящная молодая девушка, которой можно было дать лет семнадцать. Длинные, отливавшие золотом каштановые волосы выбивались из-под венка из палевых роз и струились по плечам молочной белизны, которые платье из лазурной тафты открывало так же щедро, как и белоснежные груди, готовые, казалось, в любую секунду вырваться наружу из голубого шелка.
Большие глаза под тонкими бровями были небесного цвета. Лоб слегка выпуклый, щеки — округлые, рот — маленький и красный, как вишня. Но более всего поражала кожа, самая белая, самая тонкая и самая прозрачная, какая только бывает на свете. Именно она придавала всему ее облику особый отпечаток нереальности, опровергаемый сладострастно расцветшим телом. Сознательно или невольно, но эта девушка была живым зовом любви.
Лицо короля преобразилось. Как влюбленный паж, он побежал к прекрасному созданию, схватил обе ее руки и стал их покрывать неистовыми поцелуями. Она принимала их спокойно, с нежной улыбкой.
— Агнес! Мое дорогое сердце! Вот и вы… Я думал, что вы еще в саду наслаждаетесь этим прекрасным солнцем. Ее смешок был похож на воркование голубки.
— Прекрасное солнце делает кожу темной, а глаза — красными, мой нежный повелитель… и потом, я скучала без вас.
— О! Неужели это сказала она! Ты скучала, мой прекрасный ангел, а что же тогда было делать мне? Я томился, я умирал, ведь одна минута без тебя — это столетие ада. Одна минута без того, чтобы сжать твою руку, целовать твои губы…
Потрясенная Катрин наблюдала эту неожиданную любовную сцену. Кто была эта девушка, от которой король, казалось, был без ума? А как иначе можно было объяснить этот пылающий взгляд, эти дрожащие руки, которыми он пытался обвить ее талию?
Ее же взгляд был светлым и веселым, но в нем таилось превосходство. Катрин почувствовала опасность. Быть может, правила хорошего тона и требовали удалиться, так как Карл заключил Аньес в объятия и страстно ее целовал. Но госпожа де Монсальви знала, что если она уйдет, то не получит больше аудиенции. Поэтому она подождала конца поцелуя и выговорила почтительно, но твердо:
— Сир! Так вы не дадите мне письмо, о котором я вас умоляю?
Карл вздрогнул, как человек, которого внезапно разбудили. Он оставил свою прекрасную подругу и повернул к Катрин недовольное лицо.
— Вы еще здесь, мадам де Монсальви? Я полагал, что вы уже слышали мою волю? Повидайтесь с Ришмоном! Я не могу сделать ничего!
— Сир! Умоляю…
— Нет… Я сказал нет, значит, нет! Вспомните, что в этом самом зале я уже однажды сжег указ, который когда-то приговаривал вашего мужа. Он должен был об этом вспомнить перед тем, как совершать новую глупость. Он из тех, кто думает, что им все дозволено, а я хочу научить его повиноваться. Вы слышали, мадам? Повиноваться!.. Я вас приветствую, мадам…
И, подхватив свою прекрасную подругу за талию, он большими шагами удалился к двери, ведущей в сад.
Едва дверь закрылась, Катрин услышала смех, и это причинило ей боль. Как будто они издевались над ней! Вынув из рукава платок, она вытерла глаза и медленно направилась к большой двери, которая вела во двор.
Этот огромный зал, со стенами высотой в шесть метров, затянутый гигантскими коврами, с массивным камином, окруженным цветущим дроком, показался ей какой-то нелепой декорацией. Зал был такой же огромный, как те бесконечные дороги, открывающиеся перед ней в снах, дороги, которые вели все дальше и дальше и кончились одновременно с мучительным пробуждением.
Этот сон кончался у двустворчатой двери из дуба и бронзы, охраняемой двумя железными статуями, — солдатами в доспехах, бесстрастными стражами, которые механическим жестом открыли обе створки, как только она подошла.
Залитый солнцем двор замка Шиной предстал перед Катрин. Как и раньше, шотландские лучники стояли на страже у дверей и у зубцов, и перья цапли на шапках мягко колыхались в вечернем воздухе. Все казалось таким, как и раньше, как и в тот день, когда Катрин под звуки серебряных труб, поднималась на это же широкое крыльцо, чтобы получить в этом же зале от этого же короля отмену несправедливого приговора.