— У этих людей не бывает братьев. Дворянчик содрал бы кожу с собственной матери, если бы имел от этого какую-нибудь выгоду.
Катрин говорила спокойно, ровным голосом, который, казалось, шел издалека. Она испытывала такой ужас и страдание, что больше не чувствовала себя живой. Все доходило до нее как будто сквозь плотную материю, и ее мозг плохо воспринимал происходящее. Она осталась стоять посреди комнаты, ее глаза были прикованы к кровати, где на соломенном тюфяке был распростерт ее муж. Он был покрыт стеганым вышитым одеялом из шелка, взятым, без сомнения, из трофеев живодеров. Розовый цвет одеяла так не вязался с мрачной атмосферой, как маскарадный костюм на мертвеце. С головой, обвязанной полосками белой материи, с проступившей кровью, Арно был неподвижен. Катрин решила, что он умер. Даже судороги боли, которые еще недавно стягивали его подбородок, исчезли.
Она устремила на Готье полный ужаса взгляд, и он кивнул головой.
— Нет. Он еще не умер. Дыхание едва ощутимо, но он еще живет. Я думаю, он вошел в ту стадию бесчувственности, которую греки называют «кома».
Тем временем паж приходил в себя. Узнав склонившегося над ним Готье, он слабо улыбнулся, и его мутный взгляд стал более осмысленным. К нему вернулась память, и он со стоном бросился на грудь своего друга и зарыдал.
Старший друг даже не пытался его успокоить. Он знал, что иногда бывает нужно дать плотине прорваться после невыносимого напряжения. Он вернул Катрин флакон с сердечным снадобьем, продолжая поглаживать взлохмаченную голову Беранже.
— Выпейте немного сами! — посоветовал он. — Вы в этом очень нуждаетесь.
Она машинально повиновалась и поднесла флакон к губам. Крепкий напиток вызвал дрожь и заставил ее закашляться, но горячий ручеек побежал по всему телу. Она почувствовала себя ожившей, и разум стал яснее.
— Что вы собираетесь делать? — спросил Готье, когда рыдания пажа стали слабее.
Она пожала плечами.
В эту минуту дверь открылась, и в комнату вошел Дворянчик. На его ангельском лице с глазами лисы было написано удовлетворение.
— Завтра с восходом солнца вы сможете подняться в замок, госпожа! Вас будут ждать! — объявил он.
— Завтра?
— Да. День пасмурный. Ночь наступит раньше обыкновенного, и, видимо, ваши друзья не хотят рисковать. Они хотят видеть вас при дневном свете. Я желаю вам доброй ночи. Вам сейчас принесут поесть…
Потом, указав на длинный неподвижный силуэт под розовым одеялом, произнес:
— Когда все будет кончено, предупредите одного из людей, которые будут дежурить ночью у двери, чтобы я мог отдать ему мой последний долг. Я занимаю соседнюю комнату. Ах да, чуть не забыл…
Он снова открыл дверь. На пороге показалась черная тень монаха-бенедиктинца в траурном. — облачении, с опущенным на лицо капюшоном, с руками, засунутыми в широкие рукава. Его большие голые ступни, серые от пыли, виднелись между ремнями его сандалий из грубой кожи.
— Вот настоятель братства Добрых Людей из леса. Их скит находился в одном лье отсюда… Он… охотно согласился помочь нашему другу и подготовить его в последний путь! Я вас оставляю…
Монах вышел вперед и, не глядя ни на кого, направился к кровати. В капюшоне, скрывавшем его лицо, он имел достаточно устрашающий вид, и Катрин, хотя ее трудно было удивить, перекрестилась и отступила в тень занавесок. Ей показалось, что она видит тень смерти, которая пришла, чтобы унести Арно.
Подойдя к подножию кровати, бенедиктинец мгновение смотрел на умирающего, затем повернулся к Готье, который, усадив Беранже на табурет, подошел к нему.
— Не могли бы вы подтащить этот сундук к кровати? — спросил он тихим голосом. — Я принес все, что нужно для последнего причастия.
Произнеся эти слова, он откинул капюшон, открыв грубые, лишенные красоты черты. Но это лицо было энергичное и веселое. Большой рот с приподнятыми углами, чуть вздернутый нос выдавали натуру, созданную для веселья, несмотря на аскетичную худобу лица. Вокруг широкой тонзуры росла корона из диких прядей начинавших седеть волос. Но когда он появился в свете свечи, наклонившись над умирающим, Катрин с возгласом удивления покинула свое убежище. Она не верила своим глазам.
— Ландри! — воскликнула она. — Ты здесь? Он выпрямился, посмотрел на нее без удивления, но с радостью, засветившейся вдруг в его карих глазах, в них она внезапно обнаружила прежнюю живость своего друга детства.
Она стояла с другой стороны кровати и рассматривала его, раскрыв рот, словно он был призраком. Ее замешательство было таким заметным, что, несмотря на серьезность момента, он ей улыбнулся.