Прости мне, что я не сделал тебя счастливой, и поминай меня иногда в твоих молитвах. Я умру с твоим именем на устах.
Его изуродованное шрамом лицо было таким неподвижным, как будто было высечено из камня. На глаза Катрин навернулись слезы. Она в волнении заломила руки.
— Неужели я действительно ничего не могу сделать для вас?.. Совсем ничего? Я бы отдала что угодно, чтобы иметь возможность помочь вам хоть чем-нибудь…
В уцелевшем глазу Гарэна внезапно появился проблеск.
— Может быть, — прошептал он очень тихо. — Слушай! Я не боюсь ни пытки, ни смерти, по мысль о том, что меня проволокут по городу, страшит меня. Чтоб меня волокли, как скотину на бойню, — в пыли, у ног толпы, под брань и плевки тупого сброда… да, это меня пугает! Если ты сможешь избавить меня от этого, я буду молиться Господу, чтоб он благословил тебя…
— Но как?
Дверь камеры отворилась, и вошел Руссо в сопровождении перепоясанного веревкой монаха, чьи руки были спрятаны в длинных рукавах рясы, а лицо скрыто тенью капюшона.
— Время вышло! — сказал Катрин тюремщик. — Я и так уже оставил вас тут слишком долго. Но добрый отец никому не скажет. Идите…
— Еще секунду! — вскричал Гарэн. Затем он посмотрел на Катрин умоляющим взглядом. — Перед тем, как покончить с этой жизнью, я хотел бы выпить еще одну пинту доброго бонского вина… мой распорядитель по винам, Абу, прекрасно умеет его готовить! Попроси этого человек разрешить тебе переслать мне бутыль!
— Вот настоящий бургундец! Не хочет отбросить копыта, не выпив напоследок! Это я понимаю, я и сам люблю бонское!
— Сын мой, — воскликнул возмущенный монах. — О чем ты беспокоишься, когда тебе предстоит предстать перед судом Божиим…
— Будем считать это моим последним «прости» земле, которую Он сотворил такой прекрасной, — с улыбкой ответил Гарэн.
Катрин не сказала ни слова. Ей было ясно, чего хочет Гарэн. Она направилась к двери вместе с тюремщиком, но обернулась с порога и, увидев взгляд мужа, все еще прикованный к пей и выражавший такую любовь и отчаяние, не сдержала рыданий.
— Прощайте, Гарэн, — со слезами на глазах прошептала она.
Из глубин пещеры к ней донесся ответ закованного в цепи человека:
— Прощай, Катрин…
Она, не глядя, бросилась из камеры по направлению к лестнице. На нижней ступеньке она обернулась и посмотрела в лицо тюремщику:
— Сколько вы хотите за то, чтобы выполнить его последнюю просьбу?
Руссо не колебался. В его глазах сверкнул жадный огонек.
— Десять золотых дукатов!
— И вы клянетесь мне, что он получит это вино? Не вздумайте обмануть меня!
— Клянусь своей вечной душой, что я дам вино ему в руки!
— Хорошо. Вот, возьмите золото. Женщина, которая ждет во дворе, принесет вино через несколько минут.
Золотые перешли из рук в руки. Затем Катрин заспешила вверх по скользкой лестнице и вернулась к Саре, прохаживавшейся взад и вперед по двору.
— Идем! — только и сказала она.
Едва они вернулись в дом Эрменгарды, Катрин послала за Абу-аль-Хайром и рассказала ему о последнем желании Гарэна.
— Он просил прислать ему бонского вина, но на самом деле он хочет яду, чтобы избежать унижения быть проволоченным по улицам на салазках. Вы можете что-нибудь сделать для него?
Врач-мавр, не дрогнув, выслушал ее. Затем он кивнул.
— Понимаю, — сказал он. — Принесите мне бутыль вина. Она нужна мне только на минуту.
Сара пошла за вином, потом вернулась и подала его арабу. Тот удалился к себе в комнату; через минуту он вышел, держа в руках оловянную кружку, которую тоже, получил от Сары. Затем он подал ее Катрин.
— Вот! Это то, о чем вы просили. Перешлите ему сейчас же.
Катрин полуиспуганно, полузавороженно посмотрела на темно-красную жидкость.
— А… он не будет мучиться? — нерешительно спросила она.
Абу-аль-Хайр покачал головой и печально улыбнулся.
— Он просто заснет… и никогда не проснется. Половины содержимого этого сосуда вполне достаточно. Идите же!
Сара быстро выхватила кружку из рук Катрин.
— Дай это мне! — сказала она. — Тебе не следует касаться таких вещей.
Спрятав кружку под черной пелериной, цыганка скрылась на лестнице. Катрин и доктор некоторое время неподвижно глядели друг на друга. Спустя минуту Абу подошел к молодой женщине и кончикам пальца коснулся ее глаз.
— Вы плакали, — заметил он. — И слезы вымыли горечь из вашего сердца. Вы снова обретете покой и мир… когда-нибудь.