Передав Катрин Саре, которая уже расстелила плащи у подножия громадного дуба, нормандец вытащил кинжал и со вздохом подошел к Морган.
— Бога ради, что ты собираешься делать? — вскричала Катрин, внезапно приходя в себя.
— Прикончить кобылу, конечно, — мрачно ответил Готье. — Мне самому это тяжело, но красивая белая лошадка выдает вас больше, чем если бы вы подняли свой штандарт…
Катрин с живостью, которую сама не ожидала, вскочила и вцепилась в бугристую руку Готье.
— Не хочу! Запрещаю тебе! Это принесет нам несчастье, я уверена. Пусть лучше меня схватят из-за нее, но я не хочу спасения такой ценой.
Морган же глядела на нормандца с тревогой и закипающей яростью. Гнев победил, и у кобылы налились кровью глаза, но Катрин, схватив поводья, уже ласково оглаживала ее.
— Успокойся, моя красавица… Не надо нас бояться. Тебе никто не причинит зла… Ну же, будь умницей…
Мало-помалу Морган успокоилась и в знак прощения лизнула широким языком Катрин в лоб. Готье взирал на эту сцену с недовольным видом.
— Весьма неразумно, госпожа Катрин.
— Пусть! Она меня любит. Нельзя убивать тех, кто любит. Пойми же, — воскликнула она, и в голосе ее вновь зазвучали слезы.
— Ладно. В таком случае оставайтесь здесь. От деревни мы довольно далеко. Думаю, никто не станет искать вас в лесу. А я схожу посмотреть, нельзя ли чего-нибудь раздобыть.
— Ты уходишь? — спросила молодая женщина, бледнея от страха.
— Вам надо поесть или нет? И внешность хорошо бы изменить, чтобы мы могли без опаски доехать до Буржа. Поджидая меня, можете вздремнуть. Ну а вы, госпожа Сара, как себя чувствуете?
— Как мне себя чувствовать? — проворчала цыганка. — С тех пор как мне не грозит поджаривание на костре, я чувствую себя превосходно.
— Тогда берите вот это! И действуйте без колебаний, кто бы к вам ни подошел.
«Это» оказалось кинжалом, с которым нормандец никогда не расставался. Сара взяла оружие хладнокровно и засунула кинжал за пояс таким естественным жестом, как если бы это был носовой платок.
— Положитесь на меня! — сказала она решительно. — Никого не подпущу.
Катрин заснула тяжелым тревожным сном. Когда она проснулась, было темно. Готье, наклонившись над ней, тихонько тряс ее за плечо.
— Госпожа Катрин! Проснитесь! Время не ждет. Чуть поодаль на груде сухих листьев сидела перед костром Сара, с важным видом поворачивая импровизированный вертел, на котором жарилась индюшка. Катрин чувствовала себя отдохнувшей после сна, а при виде Сары окончательно успокоилась. Сара, сидящая у огня, напомнила ей детство — мирное время, полное нежности и любви. Легко приподнявшись, она улыбнулась Готье.
— Мне лучше! — сказала она весело.
— Я рад. Наденьте-ка вот это. А потом поедем. В руках он держал какое-то темное тяжелое одеяние.
Катрин ощутила пальцами грубую ткань и уставилась на нормандца непонимающими взором.
— Что это?
Готье мрачно ухмыльнулся, показав ослепительные зубы. В глазах его что-то сверкнуло.
Монашеская ряса. Одна для вас, вторая для Сары. Мне повезло. Я встретил двух нищенствующих братьев прежде, чем они вошли в деревню!
Катрин побледнела, с ужасом вспомнив о странных верованиях своего спутника. Готье был язычником и относился без всякого почтения к служителям Господним, равно как и к самому Господу. Сраженная страшным предчувствием, она выронила рясу из рук. Нормандец расхохотался и, подобрав монашеское одеяние, снова сунул его Катрин.
— Да нет, я не убил их, не беспокойтесь! Только слегка оглушил и положил в тихом месте. Когда они прочухаются, то постараются как можно быстрее вернуться в монастырь, а в деревню ни за что не пойдут.
— Почему?
— Потому что я их раздел до нитки. Не пойдут же они к людям в чем мать родила, — произнес Готье с такой серьезностью, что Катрин не смогла удержаться от смеха. Она без возражений напялила на себя длинную плотную рясу и завязала на поясе веревку. Нормандец оглядел ее одобрительно.
— Вы вполне похожи на упитанного монашка! — сказал он и направился к лошадям.
Пока Сара и Катрин с жадностью поглощали индюшку, которую нормандец, видимо, позаимствовал у крестьян, тот занялся Морган. Набрав жирной липкой грязи на берегу ручья, он стал обмазывать ею бока кобылы, которая, остолбенев от этого немыслимого святотатства, позволила окрасить свою роскошную шерсть — впрочем, уже утерявшую изначальную белоснежность на пыльных, грязных дорогах — в некий неопределенный цвет с оттенками от желтого до грязно — серого.
— Будем надеяться, что мы не попадем под сильный ливень, — сказал нормандец, отступив на шаг и критически оглядывая творение своих рук, словно художник, любующийся законченной картиной. Катрин с улыбкой подумала, что ее милый друг Ван Эйк точно так же разглядывал, склонив голову, прищурив глаза и сморщив лоб, какую-нибудь из своих восхитительных мадонн, для которых она служила ему моделью.