– Не оборачивайтесь! – приказал он твердо. – Вам нужно идти своей дорогой, вперед… Никогда не оборачивайтесь! Помните, что я вам сказал: перед Богом и перед людьми вы жена Арно де Монсальви! Забудьте обо всем прочем!
Опять она послушалась, посмотрела поверх красного стрельчатого свода на великолепный вид плато, но за плечом Готье она все-таки углядела черную фигуру монаха, стоявшего на том же месте, где она его оставила, запрятав руки в длинные рукава. Он смотрел ей вслед… И Катрин чувствовала, что этот образ поселился в ее сердце, в ее мозгу, как терний, о который она постоянно будет царапаться.
Она долго ехала молча, машинально следуя за Жоссом, ничего не видя, не замечая вокруг. После тяжелого подъема необъятная панорама равнин и холмов предстала перед их глазами. Кое-где виднелись жалкие деревушки, иногда показывался силуэт романского стиля церквушки или надменные стены монастыря, а то и тщедушный замок выставлял свою башню на скале, словно цапля, стоящая в задумчивости на одной ноге… Но Катрин ничего этого не видела. Перед ней стоял угрожающий силуэт одноглазого монаха. У ног Пресвятой Девы в Пюи она молила Бога вернуть ей супруга… И Бог вот так сыграл на ее сердце, на ее любви? Разве Бог может быть до такой степени жестоким, поставив на ее дороге того, кого она считала мертвым?
Где теперь ее долг? Готье говорил, что нужно продолжать путь, обязательно, во что бы то ни стало, не оглядываясь назад… Но Готье не знал Бога. А кто мог знать, чего требовал Бог от нее, Катрин?
Образ Фра Иньясио и образ Гарена теперь соединялись воедино в ее мозгу. Все, что ее память сохранила от ее первого мужа, закрутилось вокруг суровой фигуры монаха. Гарен в вечер их свадьбы, Гарен с искаженным ненавистью лицом в башне Малэна, Гарен в тюрьме с колодками на ногах, со своим пустым глазом.
Несмотря на палящее солнце, Катрин казалось, что она чувствует на плечах подвальную сырость камеры, а ноздрями – запах плесени и гнили. Она видела, да, она видела Гарена в момент, когда он поворачивал к ней свое лицо с раной, когда она вошла в тюрьму. И вдруг она вздрогнула.
– Бог мой! – прошептала она. – Как я раньше об этом не подумала?..
Она остановила лошадь, посмотрела на одного, потом на другого спутника, которые тоже остановились. И вдруг самым неожиданным образом рассмеялась. Она рассмеялась светлым, радостным смехом… смехом избавления. Господи, как же это было забавно!.. Как же она могла быть такой глупой, чтобы не заметить этого немедленно, а не мучить себя так ужасно. Она смеялась, смеялась до того, что ей перехватило дыхание…
– Но… она же сходит с ума! – с беспокойством сказал Жосс.
– Может быть, это от солнца! – серьезно предположил Готье.
Но когда они захотели спустить ее с лошади и отвести в тень, Катрин прекратила смеяться так же внезапно, как и начала.
– Я вспомнила, Готье! У Фра Иньясио повязка была надета на правый глаз!.. А мой скончавшийся супруг, казначей Бургундии, потерял в битве при Никополисе левый глаз! Я свободна, ты слышишь, свободна и могу потребовать у мавританки своего мужа.
– Вы не хотите немного отдохнуть? – настаивал Жосс, который ничего не понял.
Она встретила его слова новым взрывом смеха.
– Отдохнуть? Совсем наоборот! В Гранаду, и как можно быстрее!
Дом Абу-аль-Хайра
Через две недели трое нищих в пыльных лохмотьях входили под арку Баб-эль-Адрара, Ворот Горы, вместе с толпой, направлявшейся на рынок. Никто не обращал на них внимания, так как нищих в Гранаде было полно. Самый высокий из троих, настоящий гигант, шел впереди, за ними следовала женщина, грязная, в изношенных туфлях без задников, покрытая куском черной ткани, из-под которой блестели темные глаза. Третий из них, видимо, слепец, если верить его нетвердой походке и манере цепляться за руки других, был чернявый человечек, который на ходу пытался разбудить милосердие у прохожих, жалостливым голосом бубня несколько строк из Корана. Никто, во всяком случае, не узнал бы в этих жалких людях трех удалых всадников, выехавших две недели тому назад из Коки… но Жосс настоял, чтобы они выглядели именно так.
– Если только поймут, что мы христиане, мы погибли! – сказал он своим спутникам. – Нашими головами украсят стены Гранады, Красного города, а тела наши пойдут на корм собакам – их бросят в ров. Единственный способ пройти незамеченными – прикинуться нищими.
Бывший бродяга оказался настоящим художником, когда принялся за дело. Двор Чудес, который долгое время он украшал собой, был в этом смысле лучшей школой. Он умел так закатывать глаза, что его легко принимали за слепого.