Пролог
– Катюш, давай без пререканий. Это наше общее решение, ты же помнишь. Поездка к отцу – временная передышка, пока здесь все не уляжется, не успокоится, пока жизнь не вернется в прежнее русло. Не волнуйся об учебе и работе, считай это вынужденным отпуском. Время залечить душевные раны, набраться сил, – без остановки тараторила мама. Елизавета Николаевна Смолова, невысокая, худощавая блондинка, чья природная скромность цвета волос давно уступила место парикмахерскому искусству. Блестящая журналистка, филантроп, "Женщина года" и прочее, прочее… Ах да, еще и мать двоих детей.
К сожалению, звание "образцовая мать" как-то затерялось в этом бесконечном списке ее достоинств. Иногда мне казалось, что в ее жизни, посвященной карьерным вершинам, едва нашлось места для материнства.
Я изучала ее безупречный силуэт и робко надеялась, что в свои тридцать восемь буду выглядеть так же. Со стороны она казалась воплощением спокойствия, уверенности и неприступности. Но лишь самые близкие знали, как сильно она сейчас волнуется. Неуловимые жесты выдавали ее: нервное поправление коротких волос, взгляд, мечущийся в поисках опоры, натянутая улыбка. Все эти мелочи говорили о том, что слова мамы – лишь маска, скрывающая истинную бурю эмоций.
– Лиза, позволь и мне сказать пару слов дочери, – вмешался в ее тираду отец. Виктор Анатольевич Смолов, мой отчим, заменивший мне родного отца лет с пяти. Наши отношения всегда были наполнены теплом и искренностью, как у настоящих отца и дочери. Высокий, подтянутый, он даже в спортивном костюме приковывал взгляды женщин. Дело было не в брендовой одежде, которую он носил с нарочитой небрежностью, не в дорогих часах на запястье и даже не в роскошном автомобиле. Секрет крылся в его магнетизме, который он излучал с тех пор, как ворвался в мир большого бизнеса и огромных денег. Мама, конечно, в шутку утверждала, что все дело в его черной, как смоль, бороде, на которую она обратила внимание при знакомстве. Но я сомневалась. За свои сорок лет этот мужчина свернул горы, чтобы обеспечить нам тот уровень жизни, который мы имеем сейчас.
– Катюша, помни, тебя никто не выгоняет. Так нужно. А ты знаешь, что Смоловы всегда делают то, что необходимо, – уверенно произнес отец и коротко обнял меня.
Все это выглядело как прощание, хотя таковым и не являлось. Меня, словно проштрафившуюся школьницу, отправляли из огромного мегаполиса в тихий провинциальный городок к моему биологическому отцу. В ссылку за "плохое поведение" (эх, если бы дело было только в нем). Обещали, что это ненадолго, всего на полгода, но прощались так, словно навсегда.
В аэропорт не приехал только мой младший братишка – Сашка, точнее Александр Викторович, как этот восьмилетний сорванец предпочитал себя называть в последнее время. Что ж, даже он привыкает к своему статусу. И чем раньше он осознает свое место в этом мире, тем лучше. Сашу отправили погостить к бабушке, чтобы возраст и не по годам взрослые увлечения не затуманили его детский разум, и дабы "ребенок не варился в этом котле желчи и безумия". Правда, всего на месяц, так как жесткое школьное и факультативное (а в нашей семье обязательное) расписание не позволяло будущему наследнику (точнее, одному из наследников) империи Смоловых пропустить больше занятий.
– Так, семья, позвольте сказать, – уверенно, как всегда, начала я. – Я знаю, что, будь ваша воля, нам бы удалось замять этот скандал. И я понимаю, что вы делаете все возможное ради моего будущего. Просто пообещайте мне, что если я буду вести себя хорошо, вы как можно скорее вернете меня обратно, – с тяжелым вздохом попросила я.
– Конечно, мы сделаем все возможное, – тут же ответила мама, бросаясь меня обнимать.
– Мы правда постараемся, ты же понимаешь, что в этот раз даже моих связей недостаточно, чтобы все уладить быстро, – неловко начал папа. – Я не перестану бороться, мы не будем сдаваться, но и ты должна помочь нам. До этого дня тебе многое сходило с рук, но сейчас все очень серьезно. Просто потерпи и постарайся никуда не влезать. Поменяй свой стиль, привычки, манеру поведения, хотя бы на время.
– Вы же знаете, что я не виновата в случившемся, – в который раз за последние месяцы произнесла я уже ненавистную фразу.
– Конечно, знаем, – почти хором ответили родители.
На этой не самой веселой ноте мы все же попрощались, и я пошла на стойку регистрации. Шла, словно на эшафот, так тяжело было на душе. Но пути назад, по крайней мере пока, для меня не было. Кто-то скажет, что я сама виновата во всем случившемся, слишком зарвалась, уверовала в собственную безнаказанность и вседозволенность, благодаря связям отца. Но я не чувствовала за собой никакой вины, лишь общественное давление и порицание.