– Да ладно, пап, я все ем. Просто потом знаю, сколько мне придется отпахать в спортзале, чтобы эти жиры не отложились там, где не нужно, – бодро откликнулась я.
– Да, мама говорила, что ты целый арсенал спортивного инвентаря с собой привезла. Я все гадал, зачем тебе это, ты же молодая, у тебя метаболизм как реактивный двигатель должен все сжигать. Но ты не думай, спорт я поддерживаю.
Неловкость с каждой секундой становилась осязаемой. Я чувствовала, как отец подбирает каждое слово, ищет ту заветную ниточку, за которую можно ухватиться и размотать клубок нашего разговора.
– Спорт, пап, это отличная привычка. К тому же, мне не придется ломать голову над фигурой, когда пубертат пройдет.
Видимо, на этом наша беседа закончилась, так и не начавшись. Отец что-то невнятно промычал в ответ и продолжил изучать содержимое ящиков своей же кухни. Решено было все-таки готовить фирменные макароны, а я предложила соорудить салат из того, что найдется.
Ужин прошел в удивительно легкой атмосфере. Даже молчать с отцом оказалось на удивление приятно. Мы говорили обо всем и ни о чем, он то и дело интересовался моей учебой, словно это было единственное, что его волновало. Я спрашивала о его работе.
Разумеется, отец старался обходить острые углы, считая, что не пристало делиться с ребенком – коим я себя давно не ощущала – кровавыми реалиями своей профессии. Я, конечно, не стала рассказывать о том, что видела сама, где ученики школы скорее напоминали акул, отчаянно сражающихся за место под солнцем, чем обычных детей.
Отец также робко поинтересовался, есть ли у меня парень, и какие парни мне вообще нравятся. Правду на этот вопрос я бы все равно не смогла сформулировать. С одной стороны, я стеснялась – невероятно, учитывая мою прежнюю прямоту в подобных разговорах. Возможно, дело было в том, что мама давным-давно исчерпала эту тему, а отчим, поначалу проявлявший нездоровый интерес к моим ухажерам, со временем смирился. Отец же, напротив, задал этот вопрос впервые за последние годы, и я почти забыла, каково это – отчитываться перед кем-то за то, с кем и как проводишь время.
Чем дольше длился наш разговор, тем чаще я задумывалась о нашем будущем совместном проживании. Передо мной маячила дата – полгода. Иллюзорный срок, который мог сжаться до минимума или растянуться до бесконечности. Когда я уезжала, родители сказали, что шести месяцев будет достаточно, чтобы прийти в себя, забыть город, убежать от воспоминаний, связанных с моим побегом. Шесть месяцев, чтобы журналисты нашли себе другую сенсацию, а я с друзьями перестали быть главной темой новостей. Шесть месяцев, чтобы переосмыслить свою жизнь, потому что, по словам родителей, я слишком рано повзрослела, взвалила на себя непосильную ношу ответственности и слишком поверила в собственные силы. «Слишком» было во всем. И эта пауза была необходима мне, моим друзьям, моей жизни, чтобы понять, кто я на самом деле, что я всего лишь шестнадцатилетняя девчонка, подросток, которому еще можно гулять, танцевать, влюбляться, учиться и ни о чем не беспокоиться. Что мне не нужно нести бремя ответственности за корпорацию, за судьбы множества людей, работающих в бизнесе, на меня и со мной. Мне не нужно каждый день пытаться создать нечто новое, нечто лучшее, не нужно ни с кем соревноваться. Достаточно просто быть собой. Так, по крайней мере, говорили мама и психолог. Но я сомневалась. Сомневалась, что полугода хватит, чтобы принять эти фундаментальные изменения, которые наверняка поджидали меня за углом. И сомневалась, что вообще готова к этому. Я никогда не была тем самым ребенком, да и, наверное, никогда не хотела им быть. С самого детства в школе нас учили быть не просто детьми, а супер-детьми. Мы учились лучше всех, и даже работать начали чуть ли не с шестого класса. Вся система обучения была заточена под то, чтобы мы вышли в жизнь подготовленными ко всем ее испытаниям.
Я смотрела на папу, на то, как трогательно он рассуждает о моей будущей жизни здесь, и с болезненной ясностью понимала: возможно, он и сам чувствует, что это место не для меня, хоть я здесь и родилась. Он знает это, я знаю, что он это понимает. Но мы оба, словно сговорившись, разыгрываем фарс, делая вид, что всё будет хорошо. А на самом деле этого захолустья мне, наверное, как и маме, уже недостаточно. Я больше не ощущаю с ним связи, не представляю, как смогу здесь жить. Понятное дело, вариантов у меня нет. Бежать мне больше некуда и не к кому.