В больнице она числилась младшей сестрой, ей были определены регулярные дежурства и назначено небольшое жалованье. Главный врач перестал ей изысканно улыбаться. Она была «сестра Томсова», «сестра Катя», у нее было множество обязанностей, было сестринское форменное платье, которое застегивалось на шее булавкой с крестиком. Безобразная траурная брошь была уложена в коробочку вместе с другими вещами, оставшимися после мамы.
Когда она пробегала через больничные ворота, привратник прикладывал теперь к фуражке только один палец. В длинном сводчатом зале с тремя рядами коек никто уже не помнил, что сестра Катенька раньше ходила сюда навещать только свою маму. Больные сменились, о тех, что знали барышню Томсову, и памяти не осталось. Ее звали от кровати к кровати, она разносила еду, подавала лекарства, смачивала пересохшие губы, услуживала, помогала, утешала. И не переставала улыбаться. За это ее любили. За эту легкую ласковую улыбку. С ней она желала спокойной ночи и взбиралась на стул, чтобы привернуть фитили в лампах. Горел маленький мигающий ночник, и сестра Катя на цыпочках уходила в каморку, залитую ядовитым блеском ацетиленовой лампы. В уголке, предназначенном для отдыха ночных сестер, Катенька усаживалась и раскрывала толстую книгу внутренних болезней. Но не занималась. Она сидела над печатными страницами и размышляла.
Из головы не шли папины слова: «Ты могла бы вернуться!» У Катеньки не хватало мужества. У нее уже не было сил закрыть себе уши и крикнуть: «Пускай грохочут пушки, пусть бушует война — это не должно препятствовать моим экзаменам, исполнению моих мечтаний и замыслов».
Утро было сырое и холодное. Снимая накрахмаленную сестринскую шапочку, она вдруг увидела в зеркале свое исхудалое лицо с большими глазами цвета увядающих фиалок. В них поселились усталость и тоска.
Она накинула на голову шаль. Из больницы нужно еще забежать в магазин на площади. Люди, озябшие и такие же невыспавшиеся, как она, стояли в очередях за хлебом, за картошкой, за жалкими пайками сушеной рыбы. Дорога подмерзла за ночь. На спуске больничной улицы Катя услышала за собой шаги.
— Доброго вам утра! — пожелал ей сухой голос. — Почему вы так спешите?
И доктор предложил понести ее сумку. Она возразила:
— Что вы? Что люди скажут!
— Мне безразлично! Хуже то, что вы прескверно выглядите, — сказал доктор Янда и взял у нее сумку.
Он шел с ней до самой площади и потом встал в длинный, унылый ряд людей. Когда подошла их очередь, Катенька думала, что и он выкупит свой паек. Но он удивленно взглянул на нее:
— Я ведь живу и питаюсь в больнице. О выкупе пайков, об очередях знать не знаю. Я просто шел с вами.
И проводил ее дальше, донес ее покупки до самого дома, к старой школе. Катенька зарумянилась от смущения:
— Неприлично, чтобы…
— Нет, прилично! — заявил он и взял ее под руку. Он был на целую голову выше ее и делал длинные шаги. Переходя улицу, он выпустил ее руку: — Почему вы так семените? С вами невозможно идти рядом.
— Папа, — сказала Катенька вечером, когда лампа с абажуром в цветах освещала овальный стол. — Папа, я много думала над твоими словами. Я не вернусь в Прагу. Пока…
На следующий день ей назначили дежурство в другом отделении; она все время думала о докторе Янде, вместе с которым до этого дежурила на первом этаже женского отделения. «Больше я его не увижу и не пойду с ним утром вниз по Больничной улице…» — с сожалением размышляла Катя.
На другой день она неожиданно встретилась с ним на лестнице.
— Катенька!.. Или я вас должен называть сестра Томсова? Зайдите ко мне в амбулаторию. У вас вид больного человека. Или пропишите себе сами: как следует выспаться, хорошо питаться и побольше гулять!
Он поднял брови и удалился, давая тем самым понять, что разговор окончен.
Вечером он ждал ее у входа в больницу. Взял ее за руку и быстрым шагом, как будто торопился к какой-то определенной цели, проводил ее сначала в магазин Цейняка, а затем домой.
Они стали встречаться каждый день и подолгу гулять вместе на свежем воздухе.
— В рамках заботы о здоровье, — заявил доктор Янда, и его серые глаза насмешливо сощурились.
В городке стали поговаривать, что молодой высокий врач и Катенька Томсова… Она об этом узнала. И снова повторила, что неприлично, чтобы он ее провожал.
На этот раз он с ней согласился:
— Конечно, неприлично. Это просто ни на что не похоже!
Он смотрел на нее сурово и с явным удовольствием наблюдал за выражением Катенькиного лица: она была похожа на школьницу, застигнутую врасплох.