Молнией промчалась она по ступенькам и стала вытаскивать из сарая дедушкин велосипед:
— Зденек, где они? Подожди, я сейчас поеду…
— Сейчас уже ни к чему. Все равно с тобой никто не будет разговаривать, раз тебе другое общество милей, — закончил он с торжествующим видом, забрал щетки, за которыми, собственно, приехал, и скрылся.
Когда она осталась одна, у нее подкосились колени. И напала тоска, убийственная тоска. Ее преследовало одно-единственное слово: конец. Конец! Ужасное слово. За ним — пустота, и всему конец! Катя не будет смеяться, не будет грести, не поедет в лодке с жужжащим мотором, не будет засыпать в палатке или на дне шаланды, не будет рыбачить в Пержее и рвать желтые речные ирисы, не будет общаться со Стандой, Ендой, дедушкой, Верасеком, милым и ласковым Верасеком! Она не испытает уже такой радости, такой счастливой свободы, как вчера, когда они шли в одной шеренге, согретые чувством дружбы. Конец! И останется для Кати комнатка в мансарде, шелковое платье и тоскливое одиночество.
Конец — это гибель всех стремлений. А повинна в этом она сама, ее глупость, заносчивость, безрассудство.
Катя это знала, но что же написать бабушке?
Написать — это она твердо решила. Написать и исчезнуть. Или лучше — бежать. Она считала, что ей будет гораздо лучше дома, в Праге, чем здесь, где ей придется тосковать по тому, что находится так близко.
Только над словами: «Всем привет, и пускай на меня не сердятся!» — Катя расплакалась. Она старательно запечатала конверт с письмом, бросила в чемоданчик несколько самых необходимых вещей, пробежала по дому и вышла в сад. Унина сумка так и висела на заборе, а на калитке развевалось пестрое платье. Катя бросила письмо, адресованное бабушке, в почтовый ящик и быстро пошла. Мужественно глотая слезы, она дошла до Нижней площади. Она знала, что автобус к поезду до Старого Дола отходит где-то в середине дня. Автобус уже стоял на площади. Несколько мест было занято, мотор включен. Но Катя в автобус не села.
У платанов, отделявших парк от площади, появилась странная троица. Два парня и девушка с блестящими локонами. Парни держали ее под руку; они шли каким-то танцевальным шагом и громко насвистывали. Катя узнала песенку о сапожнике, который из кожи собственной жены сшил сапожки. Катя быстро скользнула в полуоткрытые двери ближайшего дома. Переждала. Они прошли мимо, громко хохоча. И вдруг на какую-то минуту их голоса заглушил шум: это проехал Катин автобус в Старый Дол.
Теперь оставался один вариант — вернуться в «Барвинок», стыдясь самой себя, поставить чемоданчик и ждать до завтра, а может, и до конца каникул. Пребывать в скучном, тоскливом одиночестве мансарды. Или другой, лучший вариант. Сколько времени потребуется на дорогу? Немного. Вчера ведь они дошли до Едловой и обратно довольно быстро.
Но одно дело весело шагать с товарищами, петь и смеяться, и другое — идти в слезах с чемоданчиком, который с каждым шагом становится все тяжелее и тяжелее.
Ей казалось, что она идет бесконечно долго. Она чувствовала усталость, а дошла всего лишь до одинокого домика за лесом — это место называли «У старого трактира». Перед домом стояла зеленая бричка. В нее был запряжен некрасивый, с удивительной проседью конь. Кате показалось, что он на нее осклабился. Ну конечно, они были старые знакомые.
Круг замыкался. Это та самая повозка, которая должна была привезти Катю на каникулы! Тогда она не хотела садиться в нее, брезговала, ей неприятно было ехать с поросятами. А сейчас? Сейчас бы она с радостью поехала, если бы кто-нибудь ее повез!
Катя решила попросить кучера. Как же его звали? Выскочил? Завазал? Нет, не так. В конце концов она вспомнила: пан Шкароглид!
Он держал коня за уздечку и говорил ему что-то приятное, а на Катю даже не оглянулся. Спутала она, что ли? Нет, насчет коня и брички она была совершенно уверена, а вот возница действительно не был похож на того шумливого паренька в начищенных сапогах, который встречал их с Ендой на вокзале. Она попробовала повторить:
— Пан Шкароглид! Пожалуйста…
— Ладно, ладно! — отозвался пожилой мужчина, держа коня и продолжая с ним разговаривать.
Катя потянула его за рукав.
— Так, так, сейчас! — и он посмотрел на часы.
Катя наконец догадалась.
— А где пан Шкароглид? — закричала она что было сил.
Старик посмотрел на нее с обидой:
— А что же вы сразу не сказали? Да, да, я его сейчас найду. Но вам придется придержать Седого. Шкароглид должен быть где-то здесь. — И он отдал Кате поводья.
Конь, видимо, все понял, потому что посмотрел на Катю недоверчиво и оскалил зубы.