– Он один только и слышал. Больше никто.
– Как же так, что до сих пор все было тихо и никто не проболтался?
– А вы, что ли, не знаете, как тут у нас…
– Откуда он может знать, – прервал Киселев, – человек издалека, из-за границы, может, приехал, а ты: «Знаете!» У нас язык за зубами держать надо…
– Да нет, я знаю, знаю. И я пожил при советской власти.
– Вот видишь, – вмешался первый, – человек, значит, свой. Понимает что к чему. Ему двух слов хватит.
Португальский корреспондент подошел к костру и смотрел, прислушивался к чужому языку.
– Что они говорят?
Вмешался немецкий переводчик. Я отошел.
* * *
Профессор Бутц лояльно признает наводящим на размышления тот факт, что, кроме Киселева, никто не слышал выстрелов.
– Я вам покажу гараж. – Мы идем в направлении известной нам уже «дачи», дома отдыха служащих НКВД. – Я искал в этом гараже, – продолжает Бутц, – следов крови. Я думал, что, как это часто бывает у большевиков, гараж мог служить местом казни. Тогда возле него ставят грузовики с включенными моторами. Но следов от пуль нет. Офицеров расстреливали у края могил. Очевидно, лес заглушал выстрелы. Калибр мелкий, а расстояние до ближайших изб большое. Может, есть еще люди, которые слышали. Мы ведь не опросили всех в окрестностях… К тому же, многих уже нет. Одни ушли в армию, другие эвакуировались при отступлении.
«Дом отдыха» действительно очень похож на типичную русскую дачу. Именно такие летние дачи строили себе до революции богатые купцы. Отсюда открывается очень живописный вид. Наконец есть чем дышать. Глубоко в долине течет Днепр, синий на фоне еще голых кустов, которые густо, как щетина, покрывают крутой берег. До самого низа обрыва идет деревянная лестница. Летом здесь, должно быть, чудесно. Можно купаться. Наверно, когда наступает тепло и все расцветает, тут заливаются соловьи. А осенью, наверно, алеет рябина, калина, летят над течением Днепра перелетные птицы к Черному морю и дальше, дальше на юг… Летят они, свободные, над этой тюремной страной, теперь еще изуродованной, развороченной, усеянной бункерами. Наверно, тяжело умирать, глядя на эту благодать Божию. Например, с веранды. Каких это людей рождали матери – людей, которые здесь отдыхали, потом шли в лес на палаческую работу и опять возвращались отдыхать? А что вы думаете, воробышки, там на крыше, что строите свои гнезда под застрехой? Они щебечут что-то, но их слов не понять. Молчат деревья и кусты, молча течет река.
Опять идет дождь. У доктора Бутца, плотно затянутого в мундир, вид слегка скучающий. Ему уже не раз приходилось сопровождать многих приезжих в Катынь.
– Вернемся, – говорит он.
Возвращаемся.
– Нельзя ли вас спросить, доктор…
– Пожалуйста. Я ведь для этого здесь.
– Вот меня интересует вопрос… неужели нигде не попадались гильзы от пистолетных патронов? И не удалось определить фабричную марку оружия, из которого расстреливали военнопленных?
Лицо немца становится серьезным.
– Ничего конкретного не могу вам пока сказать.
Но «тайна пистолетных гильз» скоро разъясняется.
Однажды я стоял вблизи доктора Водзинского и наблюдал, как он с помощью ланцета извлек пулю из черепа убитого офицера. Я уже было протянул руку, чтобы взять пулю, но вмешался все тот же молодой человек в темных очках.
– О, нет! Они вам пулю взять не позволят. Ни пули, ни одной найденной гильзы.
Рядом стоит немецкий майор. Я спрашиваю у него разрешения. Он взял этот сплющенный кусочек свинца и в раздумье, будто взвешивая его на ладони, сказал наконец:
– Ja, ja, das konnen Sie behalten. (Да, вы можете это себе оставить.)
Вечером я еще раз, и теперь без обиняков, спрашиваю Словенчика о гильзах. Он объясняет, что некоторое количество гильз действительно было найдено, но по существу это не имеет значения… Теперь каждый может употреблять оружие любого происхождения… Гильзы – не доказательство…
Его ответ явно уклончивый. Удивляет, однако, нечто другое, а именно то, что на эту деталь расследования, говорить о которой немецкая пропаганда тщательно избегала, не напала – и вообще ее не затронула – и бдительная советская пропаганда. Любому внимательному читателю немецких сообщений о Катыни бросается в глаза полное умалчивание о фабричной марке боеприпасов – так неужели это не бросилось в глаза аппарату советской пропаганды в Москве?
Вопрос о гильзах казался запутанным, но в то же время был простым.
Оружие, из которого расстреливали польских военнопленных, было – немецкого производства…