Марине двадцать один, живет в Обнинске в ста километрах от Москвы, в Калужской области. В Москве учится на педагога на заочке. Большую часть своего времени Марина работает репетитором по математике, готовит школьников к экзаменам. Старается заработать на путешествия по Европе, обожает Италию, в Лиссабоне остановилась у друга из Австрии. Друг уехал на мальчишник, Марина осталась одна.
Связь с Мариной у нас устанавливается мимолетно. Всю поездку проводим за разговорами о текущем и вечном, о работе и путешествии, о России и неРоссии. Мыс Рока вдали от тургрупп из Китая – это место силы, но сила у каждого своя. Дойдя до безлюдной части мыса, садимся на траву и рассуждаем о грустном.
– [Я]: Марин, а что тебя так бесит в России сегодня?
– [Марина]: Врут. Постоянно врут, из газет, из телевизора – это ужасно.
В ста метрах от нас парочка французов беззаботно играет на укелеле.
В Синтре меня подташнивает. Марина пытается мне помочь: садимся, отдыхаем, набираем воды из-под крана в кафе, выдыхаем и только потом садимся в поезд обратно в Лиссабон. В Лиссабоне гуляем еще где-то часик, после чего обнимаемся и благодарим друг друга за встречу.
Марине завтра вечером ехать в Порту, но днем она свободна. Встречаемся еще раз, гуляем по извилистым и красивым улочкам Лиссабона без какого-либо плана. В разговоре нет чего-то острого, какой-то запоминающейся фразы, это несколько часов, что немножко влияют на твое мировоззрение и обогащают твой внутренний мир.
Перед отъездом Марина впускает меня в квартиру. Четвертый этаж, лифт маленький. В лифте у меня колотится сердце и подкашиваются ноги. Кажется, у меня на Марину краш, но я не бросаюсь в объятия и поцелуи, потому что боюсь. Придя в квартиру, Марина моется в душе, после чего ложится на кровать. Лежим на кровати, молчим. До поезда час – так много для безделья, так мало для искры. С Мариной еще непонятно когда увидимся. Силком подавляю те чувства, что бурлят внутри меня.
Проводив Марину до поезда, обнимаемся и обещаем друг другу еще одну встречу. В Берлине ли, в Обнинске – это неважно. Короче, мы – друзья.
Пандемия
Клиническая Смерть
“CouchSurfing никогда не заставит вас платить за вписку. Это противоречит нашему видению – лишать кого-либо возможности получить вдохновляющий опыт по финансовым причинам, и это не изменится только потому, что изменились наши методы получения дохода.”
(с). Couchsurfing, 2011
“14 мая 2020 года мы начали просить участников внести ежемесячные или ежегодные взносы для поддержания жизни Couchsurfing. Членские взносы будут использованы для поддержки Couchsurfing в период пандемии COVID-19 и обеспечения безопасности тех членов сообщества, которые все еще путешествуют. Это окончательное решение, и оно не является легкомысленным.“
(с). Couchsurfing, 2020
Помню этот день, когда все мы, собиравшие уютное сообщество каучсерферы, увидели на главной странице paywall, который можно убрать только платой на подписку. Интернет полыхал блогпостами, криками в твиттере, удалениями аккаунта. Казалось, что умер не только кауч, но и сама идея “shared economy” в путешествиях: ты мне вписку, я тебе опыт.
Судя по шумихе, кауч продался в рабство богатеньким реднекам. Реднеки собрали совет директоров и иерархию менеджеров из своих душнил-коммерсантов. Душнилы врубили подписку, ибо других идей монетизации продукта у них не нашлось. Кауч шел к своей клинической смерти долгие девять лет, начиная с момента трансформации некоммерческой организации в венчурный стартап. По факту я попал на кауч еще в то время, когда он был “уже не тот”: медленно деградировало сообщество, появилась premium-версия со снятиями ограничений в бесплатной. В 2020 все святое, что осталось на кауче, рухнуло окончательно и бесповоротно.
Через год-полтора – когда привились все желающие, а массовым локдаунам пришел конец – кауч немного ожил. Люди стали отправлять запросы на хостинг своих летних гастролей по искалеченной постмодернизмом планете Земля. Я начал платить за кауч, параллельно зарегистрировался в его бесплатных альтернативах: TrustRoots, Couchers.org и BeWelcome. Теперь ищу хостов на четырех платформах вместо одной, а кауч все еще остается самым живым за счет наследия. Шестнадцать лет сообщества не перечеркнет ни один реднек.