А потом меня увезли в больницу, и все смотрели на меня искоса. И иногда подходили и спрашивали:
— Все в порядке?
Или еще:
— Теперь все хорошо, теперь ты в безопасности.
А я смотрел в холодное больничное окно по ночам, на безжизненный молчащий город и понимал, что никогда в жизни больше уже не буду в безопасности. Потому что я повзрослел. Потому что потусторонность за каждым углом и поворотом. Потому что из глаз людей и из-за стекол машин на меня смотрит Каут, смотрит пустым и непонятным взглядом. И мне страшно, что он снова бросится на меня, я закрываю глаза и считаю до трех.
Закрой глаза и считай до трех. И тогда все монстры исчезнут. Говорит мне мама, а мне три и волосатые руки тянутся ко мне из-под кровати.
Я открываю глаза и вокруг жизнь, кто-то заслоняет от меня страшное видение, звуки города переполняют уши и все вокруг гудит и фонит. Но я знаю, что счет не помог, и Каут рядом — за углом, за спиной или даже внутри меня.
Некуда бежать.
День 2
Вот я все же сажусь продолжать это бессмысленное занятие. Дни текут бессмысленно и нестерпимо медленно. У меня ощущение, что я в этой больнице (в этом диспансере) уже месяц или два, или даже больше, хотя прошла только неделя. Я забываю, как выглядят мои друзья. Даже не так. Не то чтобы я именно забыл, как они выглядят. Просто они (да и весь мир) так отдалились от меня за это время. Они — пустые картонки, декорации.
И да, они приходят, спрашивают, все участливые насквозь, прямо так и выливают на меня потоки участия и заботы.
Вот они спрашивают:
— Ну как ты?
И как мне отвечать на это?
"Ну вот так вот я". "Да нормально". "Лежу в больничке, искалеченный монстром из сказок".
И по комнате проходит такой еле заметный нервный смешок. Похожий немного на фырканье. Знаете? (и к кому я обращаюсь, хотелось бы знать). Знаете, как летним днем знойное затишье, не слышно ни машин, ни детей, и вдруг неожиданный сквозняк шевелит тюль. И штора (легкая, невесомая) так протяжно, но едва слышно, шуршит по подоконнику. Вот и они также нервно смеются.
Почему?
Да потому что им страшно.
Все знают про Каута. Все знают, что живым от него не выбраться. Но никто, повторяю — никто, никто не верит в него.
Где-то на подкорке, в глубине мозга, там, где отделы, отвечающие за наш животный страх, у них записано, что Каут есть, и что он смотрит за ними. Но ужас, поднимающийся из этого отдела настолько велик, что проще отрицать и защищаться.
"Каут? (нервный смешок, похожий на шуршание шторы в летний день) В смысле тот монстр из легенды? (еще один нервный смешок) Но ведь все это выдумка, разве нет? (кривая улыбка) Ты же не хочешь сказать, что по городу..."
Нет, не хочу.
Я вообще не хочу об этом говорить. Никогда. Ни с кем.
Те, кто не был у Каута в гостях, меня все равно не поймут. А те, кто был (если конечно, еще есть выжившие) поймут все и без моего рассказа.
Я уверен, что узнаю выжившего по одному только виду. По этой пустой потусторонности в глазах, по нервному взгляду и по тому, как он (или она) не поворачивается спиной к темным переулкам. Потому что Каута нужно держать перед глазами.
И вот они выдали свою порцию любопытно-нервных смешков ("А он реально свихнулся или просто от школы отмазывается?") и переходят на свои темы. Свои картонные темы.
"А по математике вчера была контрольная...", "Денис теперь встречается с Дашей", "Оля с родителями едут в Крым", "Никины стихи опубликовали в газете", "У Костика нашли две самокрутки".
И я с формулировкой "Кажется, свихнулся или прогуливает школу", где-то между Олей и Костиком в рейтинге значимости. Вроде и интересно, но слишком мерзко, чтобы влезать в это дело.
Они несут эту чушь (медсестры одобрительно кивают из коридора — мол, правильно, пускай мальчик возвращается к жизни), а я смотрю на их пустые, непрозрачные фигуры и понимаю, что никто из них не выжил бы там. Вижу тень Каута на стене, он рядом, тоже слушает и улыбается, не могу объяснить, не могу выразить, но просто знаю — улыбается, но нет — это просто тени деревьев на стене.
Они уходят — все мои картонные друзья и пластмассовые подруги, а я остаюсь один в палате, словно в одиночной камере.
Время течет едва-едва, и часы меня убеждают, что едва перевалило за полдень.
День 3
По вечерам в больнице становится очень тихо.
Я раньше не лежал в стационаре, ну, может быть, только в глубоком детстве, которого уже и не помню. А сейчас — это как новая Вселенная со своими законами и правилами.
Все просыпаются очень рано. В шесть утра, может быть. Или еще раньше. Я раньше вставал в школу и думал: "Кошмар, как вставать и учиться в такую рань? Вот бы заболеть. Буду лежать целыми днями в постели. Отсыпаться." А здесь так не принято. Видимо из-за того, что весь день проходит в полусонной дреме (полусонной дреме — вообще можно так написать? Спросить у Ники или Лей), видимо из-за этого люди просыпаются с первыми лучами солнца.