— Это последний, пятый номер. Он вышел сегодня, 16 нивоза.
Сен-Жюст взял газету.
В этом номере Камилл сосредоточил огонь своей убийственной критики на конкуренте — Эбере. Он обвинял его в примитивном воровстве, взяточничестве и в квалифицированном обкрадывании государства. По его словам выходило, что военный министр Бушотт отпускал Эберу огромные суммы якобы для распространения в армии его газеты. Кроме того, Демулен не преминул упрекнуть «бедняка» Эбера в дружбе с голландским банкиром Коком и в весьма широком образе жизни за счет голодающего народа, интересы которого «Отец Дюшен» должен защищать…
Возвращая газету, Сен-Жюст сказал:
— Мне все ясно, и в Клуб я не пойду.
— Не пойдешь?
— Нет.
Робеспьер пожал плечами.
— Тогда прощай.
Сен-Жюст подошел к другу и крепко пожал ему руку.
— Не сердись, Максимильен. Я сейчас кое-что обдумываю. И обдумываю очень серьезно. В ближайшие дни я не пойду ни в Клуб, ни в Конвент, ни в Комитет. А затем, когда все уясню для себя, поделюсь и с тобой. Не сердишься? Ну и ладно. Уверяю тебя, это необходимо.
Он и правда не пошел никуда в ближайшие два дня.
Только поздно вечером 18 нивоза, рассчитывая, что Максимильен вернулся из Клуба, он направился к Дюпле. Но ему пришлось коротать время с хозяином дома: Неподкупный вернулся лишь за полночь.
И вот они снова в каморке на втором этаже, которая так знакома Сен-Жюсту и в которой он не был почти полтора месяца. И впереди еще одна бессонная ночь, подобная многим ночам, проведенным им здесь…
…Они долго молчали. Сен-Жюст уловил плохое настроение друга и счел должным первым нарушить молчание:
— Так расскажи, пожалуйста, что произошло в Клубе.
И Робеспьер рассказал о том, как развивалась склока между Демуленом и Эбером, и о том, как было бы трудно ему, Робеспьеру, если бы не помощь брата Огюстена, только что вернувшегося с юга, да еще Колло д’Эрбуа, желающего примирить враждующие стороны. Впрочем, примирить их не удалось. И когда он, Робеспьер, попытался еще раз выручить Демулена, тот отверг протянутую руку…
— Все разыгрывается как по нотам, — сказал Сен-Жюст. — Посуди сам. Конвент был един; потом обнаружился раскол: появились модерантисты и ультрареволюционеры. Ультра начали наступать — дехристианизация, политические крайности… Мы стали искать опору справа, в модерантистах; те помогли, но тут же заявили о своем главенстве, насилуя Конвент и Комитет: реорганизация министерств, ослабление террора… Мы неизбежно будем искать опору слева; не надо быть пророком, чтобы предсказать: начнется новый натиск ультра, более сильный, чем прежде, причем эбертисты тут же заявят о своем главенстве. Так позиция «над фракциями» в конечном итоге приведет лишь к нашему ослаблению, а затем и капитуляции: постоянная смена правого и левого давления расшатывает Конвент и Комитет, пока не расшатает их до полной потери власти…
Робеспьер с удовлетворением смотрел на Антуана. Тот продолжал:
— А между тем борются ли всерьез между собой правые и левые? И не преследуют ли они одну цель; уничтожить ныне существующее правительство? Пойми, нет ни правых, ни левых, есть только мы и наши враги, в какие бы одежды они ни рядились. И поскольку ты, я, Леба, твой брат, Буонарроти, Давид и еще небольшая группа патриотов в правительстве представляем народ, во имя которого боремся без страха и упрека и ради которого отдадим свою жизнь, все противостоящие нам, как бы они ни назывались — жирондисты или «бешеные», модерантисты или ультра, снисходительные или крайние, дантонисты или эбертисты, — все они враги народа, и это единственное название, единственная кличка, которой они заслуживают…
— Какая убийственная логика… — прошептал Робеспьер.
Сен-Жюст будто не слышал этих слов. Он говорил все тем же спокойным, размеренным тоном:
— Остается определить их природу; этот диагноз подскажет и меры предосторожности, и степень наказания. Вспомни: во время нашей беседы во фримере мы удивлялись, что заставило Фабра сделать донос. Теперь открытый Амаром черновик мошеннического декрета показывает: Фабр спасал свою шкуру, и, вероятно, спас бы ее, если бы черновик не был обнаружен. И все же вопрос: почему Фабр валил все на иностранцев и на близких ему лиц? Вот над чем следовало задуматься. И я задумался. И хочется верить — понял суть дела.
Сен-Жюст на мгновение остановился и прищурился.
— Есть закономерность: мы не верим тому, что противоречит здравому смыслу, но всегда прислушиваемся к правдоподобному. Именно из этого исходят клеветники, губящие чужую репутацию. Сообщив вначале нечто верное и общеизвестное, они приплетают к нему выдуманное, порочащее, плод собственной фантазии; но получившаяся смесь, поскольку часть ее — истина, вся обретает видимость истины! Нечто подобное сделал и Фабр. Он прекрасно знал, что мы располагаем данными об иностранном шпионаже; вспомним хотя бы портфель английского резидента, найденный прошлым летом, — ведь Фабр был одним из тех, кто изучал его содержимое. Вот он и «выдал» иностранный заговор! Сама постановка вопроса была точной: она вызвала в нас внимательных слушателей. Но кого же «выдал» Фабр? Да либо тех, о ком мы и так все знали, либо второстепенных агентов, не представлявших большого интереса. Он выдал Эро, который уже успел провалиться, он выдал группу Проли, которая и без того была арестована, он выдал Шабо и Базира, которые были скомпрометированы, да к тому же они лишь пешки. Но всем этим он обезопасил себя, Дантона и снял подозрение с главного лица, от которого шли все эти нити, вызывавшие ажиотаж, голод, диверсии, пожары в Дуэ и Валансьене, в парусных мастерских Лориана и на патронных заводах Байонны…