Пламя не распространялось, не захватывало окружающих его буков; в неподвижном воздухе оно карабкалось к небу, разливаясь по нему закатным заревом.
Оба офицера молча смотрели на это грустное зрелище, и наконец Сухарский произнес:
— Хотели поджечь лес. Хорошо, что Гавлицкий развел рельсы так далеко. Ближе к вартовне много сухих елей, и огонь наверняка захватил бы их. Впрочем, ничего еще нельзя сказать. Может подуть ветер и перекинуть огонь. Это, наверно, цистерна с нефтью. Будет гореть долго. Немцы испробуют все. Всю ночь надо быть наготове.
— Слушаюсь. Отдам соответствующие распоряжения.
Домбровский произнес это сухим официальным тоном, и майор пристально посмотрел на него. Взгляд капитана был устремлен в клубящийся сноп огня.
— Избегаешь, Францишек, разговора со мной.
По лицу капитана пробегали отблески пожара, и казалось, что Домбровский то краснел, то бледнел. Однако ответ его был спокойным:
— О чем же ты хотел говорить? У нас нет больше общего языка.
— Когда-то был.
— Верно, был, но я не потерял присутствия духа, как мой командир… — Поскольку Сухарский молчал, он добавил: — Ты думаешь о капитуляции, когда солдаты хотят сражаться. Ты дал пощечину всему гарнизону, который вот уже шесть дней бьет врага, гарнизону, которому сам главнокомандующий прислал…
Майор поднял руку и прервал Домбровского неожиданно резким тоном:
— Я ждал иного, а не поздравления. Мы не победим немцев приветствиями маршала. Хотелось бы мне знать, внимательно ли ты изучал карту, ты говоришь о пощечине, а я о фактах. Немцы заняли Краков и Лодзь. От Лодзи недалеко и до Варшавы.
— Я не обязан этому верить. К тому же у нас есть союзники.
Сухарский нервно рассмеялся.
— Ты тоже уповаешь на англичан и французов?
— Они объявили Германии войну. Они выполнили свои обязательства перед нами. Мы не одни.
— Одни, друг, и всегда были одни. Когда-то нас разодрали на части на глазах у всей Европы, и никто пальцем не пошевельнул, чтобы помочь нам. И твои французы тоже.
— Теперь все будет иначе. Ударят с запада, если уже не ударили, а тогда и мы перейдем в контрнаступление.
— Армия, которая так отступает, как наша, не сможет наступать. Возможно, нам удастся остановить немцев на линии Вислы и Сана, стабилизировать фронт, но мы здесь уже не можем рассчитывать ни на какую помощь. И я должен делать из этого соответствующие выводы. Свой долг мы выполнили честно. И я не знаю, имею ли право…
— Мы защищаем свою честь, — прервал его Домбровский. — Это дает нам все права. — Жестким взглядом он уставился в лицо майора. Тот пожал плечами.
— Я не поэт, Францишек. Я — командир осажденной военной крепости и несу ответственность за жизнь подчиненных мне солдат. Ради красивых слов я не позволю им гибнуть.
Теперь это были уже не отблески пламени горячего леса — лицо капитана действительно побагровело.
— Воинская честь — это для тебя красивые слова?! Если так, то я…
Сухарский сделал шаг вперед и, казалось, хотел коснуться плеча капитана, но тот подался назад, и майор опустил руку.
— Не распаляй себя, Францишек, и выслушай спокойно, — сдержанно проговорил майор. — Каждый из нас здесь знает, за что сражается. Борьба идет за жизнь народа, а каждый из моих солдат — часть той жизни, которую необходимо спасти. Мы нанесли противнику очень тяжелый урон при небольших потерях со своей стороны, и для меня только этот результат важен. А честь… — Он обвел широким взглядом темную даль полуострова и докончил тихо: — Наша воинская честь навсегда останется здесь, с нашими погибшими товарищами.
Какое-то мгновение Домбровский молчал, глядя прямо перед собой, а затем, повернув лицо к командиру, уже спокойнее спросил:
— А мы, Генрик? Мы оба? Разве мы не обязаны остаться с ними?
— Мы еще деремся. Возможно, нам это и удастся.
— Еще… — повторил Домбровский опять с прежней иронией в голосе. — Это значит еще так долго, как подскажут тебе твои соображения. Столько-то часов на выполнение приказа, столько-то часов на причинение урона противнику, столько-то на соблюдение чести, а столько-то… — Он внезапно умолк, а потом взорвался: — А были поляки, которые не знали, что такое сдаваться, которые предпочитали пустить себе пулю в лоб, чем капитулировать!
Брови Сухарского слегка приподнялись. В этот миг он понял, что не сможет, пожалуй, больше находить общий язык со своим заместителем, что они действительно говорят теперь на разных языках. Несмотря на это, он проговорил:
— Я не считаю себя побежденным. Мы выполнили свою задачу, и я прекращу сопротивление, когда мы не сможем его больше оказывать.