— Ты хотел это сделать позавчера.
— Так мне подсказывал здравый смысл.
— Здравый смысл! — Домбровский пожал плечами. — А разве наше сопротивление вообще имело что-нибудь общее со здравым смыслом? Винтовки — против бронепоезда. Как это вяжется с твоим здравым смыслом?
— Постой, Францишек. Мы связали крупные силы противника, и это имело значение до тех пор, пока наша армия находилась на Поморье и могла нанести удар по Гданьску. Я не исключал такой возможности, не мог исключать ее.
— Но ты не был в этом убежден.
— Нет. — Майору припомнились все его опасения и последняя беседа с полковником Собоциньским, тревога того и не слишком вразумительные ответы. — И мне кажется, я не скрывал от тебя этого. А тебе хотелось, чтобы это наконец началось, и ты говорил: «Покажем швабам». Вот мы теперь и показываем.
— Мы их бьем.
— Да, но армия отступает.
— Ну и что? Значит, надо им все отдать? Сложить смиренно оружие? Генрик! — Домбровский на шаг приблизился. — О чем ты говоришь?
— О том, что мы должны были быть готовы к войне. Народ верил, что мы готовы. Поляки здесь, в Гданьске, тоже верили. А немцы вот уже в Лодзи… — На мгновение перед его взором пронеслось лицо Бартошака, который готов был плыть в Гдыню с донесением, вспомнились солдаты Складницы, сражающиеся уже шесть дней без минуты отдыха, солдат, который попросил свою винтовку и лежа на носилках, уже мертвый, продолжал прижимать ее к себе. — Отступаем, Францишек, с такой армией, с такими солдатами…
— Так мы, по крайней мере, покажем…
— Разве дело в красивых жестах? Да мы уже показали. А немцы теперь применяют все средства. Казармы и вартовни не выдержат повторного налета бомбардировщиков.
Домбровский вынул пачку сигарет, открыл, но, подумав, снова сунул ее в карман.
— Может быть, ты не знаешь солдат так, как я, — проговорил он. — Они выдержат все, будут драться в развалинах.
— И все погибнут. Я этого не допущу! — Он отвернулся от стоящего рядом Домбровского и добавил, чеканя каждое слово: — И хочу, чтобы ты это понял.
Капитан открыл уже было рот, чтобы ответить, но вдруг изменил намерение, вытянулся, щелкнул каблуками:
— Разрешите идти?
Сухарский побледнел. Он ощутил всю тяжесть ответственности, ложащуюся на его плечи. Домбровский стоял перед ним по стойке «смирно» и смотрел ему в глаза холодным отчужденным взглядом. Майор кивнул. С минуту он еще слышал хруст стекла под ногами капитана, а потом все стихло.
ЧЕТВЕРГ, СЕДЬМОЕ СЕНТЯБРЯ
1
Рольф Бате, радиокомментатор:
«Данциг избавился от огромной тяжести. После ожесточенных боев, начатых обстрелом с учебного корабля «Шлезвиг-Гольштейн», саперы, штурмовые роты морской пехоты и отряды данцигского хаймвера в тесном взаимодействии штурмом овладели частью Вестерплятте. Вслед за этим польский гарнизон под угрозой повторного обстрела со «Шлезвиг-Гольштейна» капитулировал».
Фердинанд Руге, контр-адмирал:
«Расчеты польских батарей и отряды пехоты оборонялись с отвагой и упорством. Операции по ликвидации польской береговой обороны продолжались несколько дольше, чем это было необходимо, поскольку взаимодействие флота с сухопутными войсками не было организовано и оказалось недостаточным.
Крайне слабо укрепленный Вестерплятте, расположенный за устьем Вислы, напротив Нового Порта, был взят только 7 сентября после неоднократных обстрелов с линкора «Шлезвиг-Гольштейн», благодаря чему оказалось возможным использовать Данциг как порт снабжения».
Ц. Ланге, «Освобождение Данцига»:
«Когда обозреваешь поле боя, становится понятным, как поляки могли в течение семи дней выдержать на Вестерплятте адский огонь. Выгодно расположенные позиции, бункеры и толстые стены действительно представляли могучую защиту, чему способствовали также лес и оборонительные валы, дополнительно укрепленные и усиленные к тому же мешками с песком и стальными плитами. Только благодаря тому, что Вестерплятте был превращен в своего рода крепость, оказалась возможной такая продолжительная оборона».
Время 4.30—8.30
— Эти скоты, наверно, получили от Гитлера швейцарские часы, готовясь напасть на нас, — проговорил капрал Хруль со вздохом, когда раздался первый в этот день залп с линкора.
— А когда мы выиграем эту войну, пан капрал? — спросил рядовой Фальковский. — Мне кажется…