Ярко светившее в небе солнце зашло за верхушки деревьев и, казалось, начало тускнеть, просеивая свои лучи через редкую листву, которую не успел еще опалить огонь пожаров. Ковальчик с трудом поднял отяжелевшие веки. Ему показалось, что уже наступил вечер, что стихают все голоса и лишь легкий ветерок покачивает верхушки деревьев, шелестит травой и приносит откуда-то издалека пьянящие запахи цветов и свежескошенного сена. Вдыхая эти ароматы, он постепенно погружался в мир видений и туманных образов. Один раз ему показалось, что он видит своего бывшего командира, который строго напутствовал его, отправляя на Вестерплятте: «Смотрите, Ковальчик, не опозорьте там нашего полка». Капрал собирался уж было ответить, но лицо командира внезапно расплылось, потеряло форму и вместо него возникло другое, очень схожее с лицом матери, но какое-то измученное, к тому же втиснутое в широкий купол стальной каски. Да это же лицо Доминяка, перекошенное от боли, окровавленное. А за ним уже вырисовывается лицо Грычмана — он громко командует: «Все но местам!» — и обливающееся потом, бледное лицо Цивиля с блуждающими глазами.
И наконец он увидел девушку, ту, которую мечтал когда-нибудь встретить. Она медленно шла навстречу, приветливо махала рукой, улыбалась, потом вдруг остановилась и начала наматывать на палец конец толстой косы. Через минуту девушка подошла, остановилась рядом, приложила к его лицу свою теплую ладошку. От этого прикосновения Ковальчика охватил необыкновенный покой, окутала благодатная глубокая тишина, через которую не в состоянии был проникнуть ни один звук. Тишина эта царила всюду: вокруг него, в нем самом, она отражалась на лице девушки, в ее темных глазах, в ее улыбке. И вдруг прекрасное видение растаяло в яркой вспышке света. Раненый открыл глаза и уже не в грезах, а наяву увидел склонившиеся над воронкой лица… немцев. Они стояли кругом, направив на капрала дула автоматов.
Пальцы Ковальчика обхватили холодный овал гранаты, начали сжимать ее, но рука уже была бессильна сделать бросок. В то же мгновенье небо над воронкой раскололось и с громом обрушилось на землю. Голова капрала безжизненно упала на грудь…
ПЯТНИЦА, ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ, ВЕЧЕР И НОЧЬ
1
Время 18.45
В кустиках сухой травы, росшей на плоской дюне, уже шелестели первые, слабые еще, дуновения вечернего бриза, опускались на песок, мягко прикасались к неглубоким складкам и робко дотрагивались до гладкой поверхности моря.
Оно было здесь, рядом, только руку протяни. Разлившееся по нему зарево захода окрашивало золотом и пурпуром далекую линию горизонта, бросало длинные полосы багрянца поперек залива до самого берега, почти к их ногам.
— Сейчас самая теплая вода, — сказал ефрейтор Заторский. — У нас в озере — прямо как парное молоко. — Он разгребал каблуком песок, погрузившись в мечты. — Хорошее это было озеро, глубокое, а щуки в нем попадались — как лошади. С удочкой можно было идти или жерлицу поставить.
— Покупался бы я в том озере, — сказал Покшивка.
— Здесь тоже можешь выкупаться, — утешил его мат Рыгельский. — Как снимешь штаны, швабы испугаются и драпанут отсюда.
— И получишь ты орден за выигранную войну, — добавил Заторский. — Сам маршал наградит тебя в Варшаве.
Шамлевский не принимал участия в разговоре. Он развлекался тоненьким прутиком, ломая его пальцами, и только теперь вступил в разговор:
— В Варшаве о нас, наверно, забыли.
Все замолкли. Они сражались уже целый день, отбили три сильные атаки немцев, лежали под длительным артиллерийским обстрелом; сейчас приближался вечер, а помощь все не приходила. Они высматривали ее здесь, со стороны моря, ждали военные корабли из Гдыни, но видели только высокие столбы дыма на той стороне залива, налетающие на город и порт звенья самолетов, слышали грохот рвущихся бомб и эхо артиллерийской канонады, которая, однако, не приближалась в их сторону, а грохотала глухо и монотонно в одном и том же месте. Мат Рыгельский поднес бинокль к глазам, посмотрел на пурпурное зарево заката, на фоне которого дым вырисовывался еще отчетливее. Темные, подсвеченные красным полосы тянулись в небо, выползая из-за высокого берега Орлова, и закрывали рыжей вуалью горизонт. Рыгельский перевел бинокль вправо, внимательно осмотрел шелушащееся уже мелкой волной море, но ничего не увидел, поэтому отложил бинокль и с уверенностью в голосе произнес: