— Завтра утром они обязательно придут.
Заторский рисовал на песке выгнутую линию берега и кружками отмечал города.
— Если в полдень они займут Сопот, вечером могут быть в Гданьске. — Он положил обломок раковины на самый большой кружок и некоторое время рассматривал свою песчаную карту.
— Могут ударить и со стороны Тчева, — заметил Покшивка и нарисовал пальцем еще один кружок, — и засунут черта в мешок.
— Со стороны Тчева уже, наверно, ударили. — Рыгельский тоже посмотрел на чертеж. — Вот посмотрите, какие тут утром начнутся дела.
— И тогда мы, — Заторский поднял винтовку, — примкнем штыки и ура! Погоняем их немного!
— Заткни глотку, Игнац, — Шамлевский искоса взглянул на него — рыбу спугнешь.
Он произнес это тихим, приглушенным голосом, но Заторский тотчас умолк, а Рыгельский бросил на Шамлевского короткий пристальный взгляд.
— В чем дело, Эдек?
— Ничего.
— Скажи, в чем дело, — настаивал Рыгельский. — Я не люблю, когда у кого-нибудь такая рожа.
Шамлевский пожал плечами. Он чувствовал сильнейшее утомление и знал, что это не обычная, нормальная усталость человека, который четырнадцать часов почти ничего не ел, а только бегал, падал, поднимался, снова падал и все время стрелял, почти безустанно прижимая приклад ручного пулемета, и снова заряжал. После первой атаки немцев, во время которой он находился на передовом посту около железнодорожных путей, он отошел согласно приказу на пост «Форт» к мату Рыгельскому и вместе с его солдатами отбивал две последующие сильные атаки. Он был утомлен не столько физически, сколько морально, чувствовал какую-то пустоту внутри, словно у него вынули из середины что-то очень важное. Он ощутил это, когда узнал о смерти Ковальчика. Припомнились ему шутки, которые он разыгрывал над Ковальчиком и на которые тот никогда не обижался, колкости, принимавшиеся без гнева. Этот странный капрал не орал на солдат и не требовал подметать пол зубными щетками. Плютоновый Будер сообщил им об этом в полдень, и с тех пор Шамлевский сник.
— Ничего не могу с собой поделать, — сказал он Рыгельскому. Мат придвинулся к Шамлевскому, он хотел узнать подробности, но тут новая лавина огня и стали обрушилась на полуостров. Полной тишины не было с рассвета, с первых залпов, но они сумели почти привыкнуть к отдельным взрывам и обстрелу из легких орудий. На этот раз стрелял не только «Шлезвиг-Гольштейн». Гул его орудий они различали прекрасно, а сейчас были слышны более сильные взрывы в двух противоположных направлениях — со стороны старой крепости Вислоуйсьце и из рыбацкого поселка Бжезьно.
— Укрыться! — приказал Рыгельский, и все вскарабкались на плоский выступ, защищенный низким валом прежнего расположения береговых батарей. Правда, вал не обеспечивал защиту от прямого попадания снаряда, но зато довольно хорошо защищал от осколков и давал возможность наблюдать предполье, откуда вернулся выставленный там наблюдательный пост.
Огонь, первоначально сконцентрированный на казармах, передвигался теперь вдоль канала к позициям поручника Кренгельского, сержанта Дейка и капрала Грудзиньского. Укрывшиеся за валом внимательно прислушивались к канонаде и пытались угадать калибр снарядов. Заторский и Покшивка вели спор именно по этому поводу, когда неподалеку от путей разорвался первый снаряд, как раз между их позицией и пятой вартовней плютонового Петцельта. Второй взорвался около старых складов боеприпасов, а третий пролетел над ними и упал в море на расстоянии каких-нибудь нескольких десятков метров от берега. Столбы воды хлестнули высоко в небо, дождь капель отразился в красном блеске заката, широко развернулся веером и обрушился вниз. Гладкая поверхность моря вздулась, пошла полукругами волн, которые, отражаясь друг от друга, широко разлились и с шумом прибились к пляжу. Следующие снаряды начали рваться на берегу. Они падали отвесно, с большой высоты, и, разрываясь, выбрасывали тучи песка, который образовывал золотисто-пурпурный занавес, разворачивающийся вдоль моря.
— Оружие! — крикнул Рыгельский. — Прикрыть оружие!
Солдаты легли на винтовки, а Шамлевский и капрал Звежховский накрыли плащами тяжелые пулеметы. Песок сыпался сверху, тихонько позванивал о каски, скрипел на зубах. Рыгельский, прикрывая рукой лицо, наблюдал за взрывами.
— Гаубицы 150-миллиметровые! — закричал он, наклоняясь к Шамлевскому. — Они стягивают сюда целую армию!
Снаряды падали уже в непосредственной близости от поста, осколки со свистом резали воздух, хлюпали по бетонированному откосу. Сквозь гул разрывов послышался вдруг звук зуммера телефона. Рыгельский подполз к аппарату и прижал трубку к уху. В ней раздался голос майора, обеспокоенный и звучащий громче обычного: