Грудзиньский направил огонь тяжелых пулеметов на отряды, атакующие широким фронтом с прежних позиций группы поручника Пайонка. Немцы оборудовали там пулеметные гнезда и поддерживали наступающие на вартовню группы. Пули скрежетали о стену, защитники слышали их неприятное жужжание, и Сковрон время от времени напоминал своему второму номеру:
— Прячься, иначе в тебя попадут.
Атака была сильная. В лесу — ни зги не видно. Это давало атакующим дополнительную защиту, поэтому они бежали довольно быстро, но на открытом пространстве замедлили свой бег, а через несколько метров пулеметный огонь прижал их к земле. После неудачи трех больших штурмов и нескольких более мелких атак немцы шли уже не так смело, как прежде, хотя и казалось, что они жаждут любой ценой решить исход сражения еще до наступления ночи. Унтер-офицеры ежеминутно поднимали солдат, но те продвигались вперед на незначительное расстояние, потому что вновь залегали уже через несколько шагов. Гданьские хаймверовцы тоже не слишком рвались в бой. «Герои» ночных нападений на польские рестораны, на одиноких прохожих, почтальонов и студентов, мастера кастетов, железных палок, осуществлявшие бандитские налеты на редакции и типографии польских газет, на школы и учителей, проявляли гораздо меньше запала перед стволами польских пулеметов. Их заверили, что Вестерплятте падет в течение нескольких минут, гауляйтер Форстер уже даже включил Гданьск в состав великого рейха, но его преторианцам не удалось преподнести обещанного фюреру подарка…
Таким образом, специалисты по сжиганию книг и бесчинствам против мирного населения не имели большого желания встречаться с польскими солдатами. Гитлеровцам, подгоняемым криками командиров, хватало духу всего на несколько шагов вперед. Довольно быстро продвигались только штурмовые группы моряков, атаковавшие вдоль канала. Остатки стены служили им защитой, облегчали подход к вартовне.
Замерыка первым заметил притаившиеся около пролома фигуры и пустил в их сторону несколько коротких очередей. Каски рассыпались, исчезли за выщербленной линией кирпичей, но через некоторое время начали появляться вновь, приближаться. Опасность непосредственной атаки нависла над вартовней, и Грудзиньский понял, что нельзя терять ни минуты. Он взял из открытого ящика несколько гранат, заткнул за пояс:
— Кто добровольно?
Домонь вскочил первым, и они вместе вышли в переднюю часть вартовни, где притаился капрал Бараньский с пулеметом, взобрались на временную баррикаду. Грохот выстрелов показался им здесь сильнее и чаще, а темнота — гуще. В глубоком мраке стирались контуры предметов, стена вартовни казалась огромной и высокой. Они двигались вдоль нее. Выглянули осторожно из-за угла. Немцы могли уже покинуть свои позиции, поэтому оба испытующе оглядели пространство, отделяющее их от стены.
— Я иду первым, — сказал Грудзиньский.
— Ты командир. — Домонь придержал его за рукав. — В случае чего…
Только сейчас они поняли, что совершили ошибку, покинув вартовню, но отступать было поздно. Поэтому они поползли друг за другом в сторону стены, держа гранаты наготове. Домонь на мгновение оглянулся и бросил взгляд на низкую глыбу вартовни: она сверкала огнем, стойко держась здесь, над каналом, другой берег которого тоже громыхал выстрелами, искрился полосами очередей.
Из-за стены показались каски, и Грудзиньский слегка хлопнул Домоня по спине:
— Давай!
Они швырнули гранаты, за стеной охнули взрывы, взвились вверх красные языки пламени. Домонь вскочил, подбежал к стене и бросил за нее связку гранат. Он слышал, как осколки хлещут по камням. Грудзиньский крикнул из темноты:
— Назад!
3
Время 22.00
Раненые подняли головы, когда майор Сухарский остановился у порога. Они лежали в чисто побеленном подвале, превращенном в госпитальную палату, на железных кроватях, уже перевязанные капитаном Слабым, который в этот момент вышел из маленькой, отгороженной ширмой ниши, где устроил себе временную операционную и спальню. Вместе с Сухарским он обошел раненых, останавливаясь у каждой койки, и майор подробно расспрашивал солдат об обстоятельствах, при которых они были ранены, и о том, как они себя чувствуют. Все держались молодцом, а капрал Вуйтович даже пытался шутить:
— По крайней мере разок вылежусь и отдохну в армии. — Он широко улыбнулся, обнажив белоснежные зубы, и тут же добавил совершенно другим голосом: — Мы держались сколько могли, пан майор.