1
Хуго Ландграф, радиорепортер:
«Мы были уверены — и не только мы, — что после уничтожающего налета авиации, состоявшегося в субботу во второй половине дня, воскресенье принесет нам капитуляцию Вестерплятте. Поэтому мы остановились в Вислоуйсьце в полной готовности… Оставив трансляционную машину во дворе, ведем наблюдение с поросших травой валов. На той стороне все еще поднимаются в воздух тонкие струйки дыма. Время от времени просвистит какая-нибудь шальная пуля. Исключая это, все спокойно».
Время 11.00
После того как засыпало вартовню, капрал Домонь испытывал острое нежелание находиться в закрытом помещении. Откопали их ночью, потом патруль связистов протянул полевые кабели, и связь с казармами была восстановлена, но испытанное им ощущение удушья возвращалось всякий раз, когда он входил в подземный бункер, где пережил часы настоящего ужаса. Ведя стрельбу во время вечернего наступления немцев, он слышал, как стучали пулеметы первой вартовней, поста «Форт» около пляжа и казарм, и полагал, что там, в свою очередь, слышат их, но, когда наступила ночь, а никто так и не приходил, чтобы отбросить лежавший, на крышке груз, он начал опасаться, что командование забыло о них и они теперь навсегда останутся в этой дыре, если им не удастся пробить проход через отверстие вентилятора. Патруль все же пришел, и им не нужно было самим выбираться из засыпанного подземелья, но Домонь тем не менее попросил Грудзиньского оставить его на верхнем этаже, хотя от того и немного осталось. Одна из стен обвалилась полностью, половина потолка была оторвана, и только старый склад боеприпасов, небольшая каморка, остался невредим и служил довольно хорошим прикрытием от осколков и пуль. Здесь и устроился Домонь со своим пулеметом и двумя солдатами и здесь выдержал утренний обстрел броненосца и две атаки пехоты. Теперь, пользуясь затишьем, он оставил Ортяна на наблюдательном пункте, а сам вышел из вартовни. Земляной вал, окружавший старый склад боеприпасов, от которого ничего уже не осталось, частично уцелел, а за ним находился насос. Домонь наклонился к отверстию амбразуры и крикнул:
— Бронек, я, пожалуй, за водой схожу.
Они не пили с рассвета. Патруль, который их откопал, отдал им свою воду, только ее было мало, едва набралось два литра из нескольких фляжек, а ведь их было десять человек. Поэтому каждому досталось совсем немножко, на дне кружки. Хотели оставить немного воды на завтрак, к сухарям и шоколаду, однако выпили все на рассвете, сразу же после первой атаки. А сейчас близился полдень, становилось все жарче, и людей мучила жажда.
— Бронек, ты слышишь?
В отверстии появилось лицо Грудзиньского.
— Будь осторожен, — сказал он. — Немцы могут вести наблюдение.
Домонь с брезентовым ведерком в руках подбежал к насосу. Ручка громко скрипела, в вартовне были уверены, что скрип этот слышен не только на всем полуострове, но и в Новом Порту, но Домонь не обращал на это никакого внимания. Он пил. Лил воду себе в рот, на лицо и подбородок, жадно глотал, захлебывался. Ему казалось, что он никогда не погасит желания, что выкачает весь колодец до дна и все еще будет хотеть пить, ему будет мало этой холодной, прозрачной, освежающей воды, которая струей текла ему в горло, на шею и спину, стекала под рубашку, дотрагивалась до него, как что-то живое, дразняще ласковое. Наконец он заставил себя опустить голову, наполнил ведерко, побежал к вартовне и снова вернулся к насосу. Сбросил мундир и рубашку и, одной рукой нажимая на железный рычаг, другой плескал себе воду на грудь и плечи, смывал с себя грязь и усталость трех дней, проведенных в пыли и дыму, в смраде тесного помещения, смывал пот и раздражающую кожу известковую пыль, от штукатурки, а потом бросился на траву и дышал глубоко широко открытым ртом.
Через минуту у насоса появились Замерыка и Сковрон, потом Думытрович и Цихоцкий и наконец сам командир. Он умылся и тоже лег в траву рядом с Домонем. Вынул из кармана сигареты, они закурили и лежали молча, наслаждаясь удивительной тишиной наступающего полдня. День был прекрасный. Чистое небо смыкалось над ними высоким куполом яркой голубизны, а висевшее посредине его солнце наполняло мир каким-то неповторимым блеском, ложилось на землю горячими золотыми пятнами.
Домонь прижал лицо к траве: он чувствовал прикосновение упругих, щекочущих стебельков, запах разогретой земли, опьяняющий аромат цветов и трав. Он зарылся лицом в траву, хотел задержать этот запах, чтобы он не развеялся, чтобы не сдул его ветерок, несший от леса горький чад гари. Так же, как и эта трава, пахли горные луга во время харцерских экскурсий, поляны в лесах, берега дремлющих в июльском зное озер. Это были луга летних лагерей, прогулок над рекой, поездок за город, луга далеких и удивительных дней гимназических курточек. Луга, на которых не было черных воронок от снарядов…