— Сегодня вечером я осмотрел все казармы и пришел к выводу, что как пункт сопротивления они больше не годятся. Во время сегодняшнего обстрела несколько человек были ранены. Одной из мин разбит юго-восточный угол, в нескольких местах пробиты стены. Если будет атака на казармы, в них трудно будет обороняться.
Он сделал паузу. Хмурый и мрачный сидел на своем ящике капитан Домбровский, и Сухарский все время чувствовал на себе его испытующий взгляд. Капитан, воспользовавшись моментом, быстро вставил, гневно сверкая глазами:
— Насколько мне известно, пан майор, немцы не прорвали еще первой линии нашей обороны, и потому не может быть и речи о непосредственной атаке на казармы.
Он сказал это резким раздраженным тоном, и Сухарскому вспомнился их последний разговор. Он все еще был тем самым Домбровским, который в первый день пребывания на Вестерплятте докладывал ему, пощелкивая каблуками, в идеально сидящем на нем мундире. Тот самый Домбровский, на которого он вначале смотрел с недоверием. Тогда он подумал, что его место — не служба на Складнице, а в казино или на балу в день полкового праздника. Позже убедился, что Домбровский — прирожденный солдат, отличный командир и что о лучшем заместителе он и мечтать не мог. Сейчас, после четырех дней боев, внешний лоск исчез и остались непоколебимость, смелость, выдержка. Была еще некоторая строптивость и надменность — с этим предстояло бороться.
Сухарский спокойно ответил:
— Такая атака может начаться в любой момент. Первая вартовня повреждена, состояние второй — плачевное, а наши силы уменьшились на одну треть, все смертельно устали. В этих условиях я не могу исключить того, что противник может прорваться.
Домбровский поднялся, с шумом отодвинув ящик. Выпрямился, приняв положение «смирно».
— Пан майор, прошу послать меня на первую линию, — выпалил он. — Гарантирую, что, пока буду жив, ни один немец не пройдет.
— Пока живы Грычман, Рыгельский и другие, враг тоже не пройдет, но я совсем не хочу, чтобы они погибли, — резко бросил командир.
Он видел, как присутствующие беспокойно задвигались на ящиках; если до сих пор не все еще представляли, какова цель совещания, то сейчас это поняли все, и Сухарский заметил на их лицах волнение и замешательство. Домбровский по-прежнему стоял выпрямившись, с руками по швам.
— Я повторяю свою просьбу, пан майор.
Голос у него теперь был на тон выше. Сухарский прекрасно понимал его. Хмурое лицо капитана говорило о том, что он все предвидел и теперь хотел четко выявить свою позицию, прежде чем что-нибудь будет решено, что продолжать оказывать сопротивление не только дело возможное, но и вполне осуществимое и что следует говорить только о том, как это лучше делать, и больше ни о чем. Он впился в лицо командира, а майор ответил ему неожиданно проникновенно.
— Спасибо тебе, Францишек, но я не могу с этим согласиться. Ты нужен здесь.
Сухарский специально прибегнул к этой неуставной форме. Ему хотелось, чтобы капитан воспринял это совещание как желание командира посоветоваться с наиболее опытными офицерами Складницы, обсудить вместе с ними положение, чтобы помочь ему принять правильное решение.
Войдя в это слабо освещенное помещение и увидев лица офицеров, Сухарский не рассчитывал на то, что его намерение сразу же встретит одобрение. Но он полагал, что смертельная усталость, трагизм положения, отсутствие надежды на помощь заставят людей призадуматься над проблемами дальнейшей обороны. Между тем он уже почувствовал, хотя и слабое, но вполне ощутимое сопротивление молчащих подчиненных, а его заместитель почти открыто высказал протест. Неожиданно майором овладело чувство большой гордости: он командует такими солдатами. Но надо продолжать.
— Приказ, который нам был дан, выполнен полностью. Двенадцать часов, которые мы должны были продержаться, давно прошли, и нам нужно решить: продолжать борьбу или капитулировать.
Наконец это слово было произнесено, и в подземелье воцарилась мертвая тишина. И вдруг раздалось громкое и решительное: «Нет!»
Домбровский окинул взглядом лица и, прежде чем сесть, добавил уже более спокойно: