Глава 1
Каверна
Третьего октября Алексей Дорохов стоял у окна коммунальной квартиры в Староконюшенном переулке и курил «Казбек», придерживая папиросу грубыми пальцами. Каменная пыль въелась в ногти на руках так, что никакая щётка не брала. Марина шутила, что у него руки каменотёса с барельефа, только барельеф советский, без завитушек.
Супруга пока ещё спала. Она лежала на узкой кровати, отвернувшись лицом к стене, и тяжёлые каштановые волосы разметались по подушке. Из-под сбившегося одеяла виднелось плечо в сероватой бязевой сорочке, и в полосе утреннего света, пробившегося сквозь ситцевую занавеску, кожа на изгибе шеи казалась тёплой, матовой, будто речной песок в августе. Когда Марина спала, лицо её делалось мягче. Строгие скулы сглаживались, и тонкие брови, обычно чуть сведённые, расходились. Алексей мог бы простоять так до полудня, любуясь безмятежностью.
Он затушил папиросу о жестяную крышку от банки из-под монпансье и тихо, стараясь не скрипеть половицами, принялся одеваться. Гимнастёрка, рабочие штаны, сапоги. На кухне уже гремела кастрюлями соседка Зинаида Павловна, и голос её, надтреснутый, властный, пробивался сквозь дверь.
— Опять ваш примус чадит, Дорохов! Я в домком напишу!
Молодой человек не ответил. К Зинаиде Павловне он относился так же, как к известняку на глубине двадцати метров, как к среде обитания, с которой бессмысленно спорить.
Из комнаты донёсся надсадный кашель старика Мельникова, смешанный с шипением закипающей на другом примусе воды. Воздух коммуналки всегда пах одинаково густо. Запах еды сплетался с ароматом дегтярного мыла и застоялой сыростью. Алексей прошёл мимо покосившегося шкафа с отломанной медной ручкой.
Он направился через коридор, длинный, тёмный, увешанный корытами и велосипедными колёсами, заходя к умывальнику, а после вернулся на кухню и поставил чайник на примус. Примус, кстати, и правда чадил. Алексей покрутил регулятор, и пламя выровнялось.
— Доброе утро, Зинаида Павловна, — наконец произнёс он.
— Утро-то доброе, а примус ваш не добрый, — отрезала соседка, не оборачиваясь. Нож стучал по доске быстро, ритмично.
— Исправим.
Алексей дождался чайника, заварил жидкий чай, отрезал хлеба, намазал тонким слоем повидла. Повидло привезла Маринина тётка из Серпухова, яблочное, кислое, но в Москве, где карточки на хлеб и сахар ввели ещё в двадцать девятом году, и такое считалось роскошью.
Он ел стоя, быстро, по-рабочему, когда из комнаты появилась супруга. Она накинула на плечи шерстяную кофту поверх домашнего платья из серой ткани, волосы наспех заколола, и лицо, ещё мягкое со сна, с чуть припухшими губами и сощуренными серыми глазами, заставило его на секунду забыть о хлебе.
— Ты опять не разбудил, — проговорила она, забирая у него кружку и отпивая.
— Ты поздно вчера легла.
— Я переводила статью Леже. Для журнала «За пролетарское искусство». Знаешь, Фернан Леже, который…
— Знаю, знаю, француз с кубиками.
Марина фыркнула. Она работала переводчицей в редакции художественного журнала, который то открывался, то закрывался, то снова менял название и линию. Место ей досталось благодаря свободному французскому и неплохому немецкому. В основном переводила статьи западных художников, рецензии, а иногда сопроводительные тексты к выставкам. Денег платили мало, но давали служебную карточку, а главное, Марина оставалась в среде, где ещё можно было говорить об искусстве без обязательной оглядки на партийные директивы. Хотя оглядка с каждым месяцем становилась обязательней.
Отец её, Александр Николаевич Вельтман, искусствовед, до революции читавший лекции в Строгановском училище, теперь преподавал в Архитектурном институте, в том, что осталось после расформирования ВХУТЕИНа. Тесть держался на плаву каким-то чудом, хотя каждый семестр его то сокращали, то восстанавливали. «Бывшая», как фиксировали анкеты, семья. Марина не любила этого слова, но анкеты никто не спрашивал.
— Я сегодня во вторую смену, — произнёс Алексей. — До двух свободен. Хочешь, пройдёмся?
Она посмотрела на него тем взглядом, который он про себя называл «профессорским». Так она глядела на фасады, на лепнину, на чугунное литьё оград.
— Пройдёмся.
Дорохов обнял её сзади, уткнулся носом в макушку. Волосы пахли мылом. Марина прижалась спиной к его груди на секунду, короткую, почти неуловимую, и отстранилась.