— Иди умойся. У тебя вся щека в повидле.
—-
Они вышли из подъезда в десятом часу. Староконюшенный переулок, тихий, заставленный двухэтажными особняками прошлого века, ещё не тронутый перестройкой, лежал в утренней тени. Липы роняли последние листья, сухие, ломкие, цвета жжёной охры. Они шуршали под ногами.
— Посмотри, — остановилась супруга у углового дома с белыми пилястрами. — Это ампир, настоящий, послепожарный. Тысяча восемьсот двадцатые. Видишь, как карниз выгибается? Это не украшение, это конструкция. Камень работает.
Алексей послушно задрал голову. Увидел карниз, трещину в штукатурке и ржавый водосточный жёлоб. Утвердительно кивнул.
— Красиво.
— Не красиво, — поправила Марина с неожиданной серьёзностью. — Вот в чём разница. Когда человек строит честно, из камня, который под рукой, по законам тяжести, а не по циркуляру из Моссовета, получается вот это.
Они свернули на Арбат. Улица просыпалась. Извозчик с полупустой телегой цокал по мостовой, трамвай «А» звенел у Смоленской площади. Мальчишка-газетчик у булочной кричал надсадным голосом: «Правда! Постановления Совнаркома! Ударникам Метростроя — слава и премиальные!»
На углу, где недавно снесли чугунную ограду, тянулся временный дощатый забор. На нём красовался плакат: «Старое ломаем — новое строим! Москва будет социалистической!»
Жена шла рядом, сунув руки в карманы кофты. Она рассказывала про Леже, про его «механистическую живопись», про то, как он пишет рабочих, похожих на части машин, и это вовсе не издевательство, а особый способ видеть форму.
Алексей слушал. Вернее, слушал не столько слова, сколько голос. У супруги голос менялся, когда она говорила об искусстве. Становился ниже, глуше, и появлялась уверенность, которой ей не хватало во всём остальном. В быту, в очередях. Да даже в разговорах с Зинаидой Павловной она терялась, замыкалась, а здесь, на арбатской мостовой, показывая ему замковый камень над аркой или чугунную розетку на воротах, становилась другим человеком.
Он взял её за руку. Она не убрала, а только чуть сжала его пальцы. Ладонь у Марины была узкая, прохладная, с длинными пальцами, подпорченными чернильными пятнами на указательном и среднем. Переводчицкие руки. Он погладил её запястье, там, где под кожей бился пульс.
— Знаешь, что самое тяжёлое? — проговорила она, остановившись у церкви Николы на Песках. Здание ещё стояло, но купола уже сняли, а в подвале открыли склад Осоавиахима. Окна нижнего яруса были забиты досками.
— Всё это исчезнет. Не от времени, не от войны. От плана. Говорят, переулки будут расширять, снесут ветхие дома. Москву перестроят заново.
— Марина…
— Я знаю, знаю. Не надо об этом. Но ведь ты сам видишь.
Он видел. Официального генплана ещё не существовало, но слухи ходили упорные. В мастерских Метростроя инженеры разворачивали чертежи, на которых арбатские переулки значились пустым местом, белым прямоугольником.
Алексей притянул Марину к себе, поцеловал в висок. Она уткнулась лбом ему в плечо, и они стояли так посреди тротуара, пока мимо не проехал извозчик и не крикнул что-то похабное, отчего Марина отстранилась и покраснела.
— Пойдём на Пречистенку, — предложил Алексей. — Там ещё ничего не ломают.
Они прошли через Сивцев Вражек, мимо деревянного дома с мезонином, мимо доходного здания в стиле модерн с кариатидами, у которых от сырости потемнели лица, и вышли на Пречистенку. Здесь ещё стояли усадьбы. Белые колонны, полукруглые окна, дворы с каретными сараями, превращёнными в гаражи. Москва старая, дворянская.
— Вот этот дом, — кивнула на особняк с ионическим портиком супруга, — Хрущёвых-Селезнёвых. С двадцатого года там музей Толстого. Когда я маленькая ходила с папой, ещё стояла ограда чугунная, литая, с вензелями. Сняли в двадцать четвёртом. На переплавку.
Она замолчала. Алексей смотрел на неё, на профиль, чёткий, тонкий, на прядь, выбившуюся из-под заколки, на губы, сжатые в линию, и думал, что вот эта женщина, с её Леже и кариатидами, с её «не красиво, а честно», каждый вечер ждёт его из-под земли, куда он лезет за семнадцать рублей в день.
— Мне к двум на Охотный Ряд, в контору, — проговорил он. — Потом в шахту.
Пальцы Марины, сжимавшие его локоть, дрогнули.
— Опять глубокая проходка?
— Штольня номер четыре. Опытный участок. Ротерт хочет к ноябрьским показать наркому первые метры тоннеля.