— Будь осторожен.
Это она говорила каждый раз. Каждый раз Алексей кивал, и оба знали, что осторожность в шахте Метростроя имеет пределы, за которыми начинается просто везение.
—-
Контора Метростроя на Охотном Ряду размещалась в бывшем торговом доме. В её коридорах стоял запах сырости, извести и махорки. Алексей прошёл регистрацию у вахтёра, поднялся на второй этаж и нашёл свою бригаду в курилке.
Семён Кулагин, бригадир, грузный мужчина лет сорока с рыхлым, тяжёлым лицом, сидел на лавке и точил карандаш складным ножом. Рядом стоял Василий Луканин, молодой, тощий, с перебитым носом, полученным от удара крепёжной стойки, которая лопнула на прошлой неделе.
— Дорохов, — кивнул Кулагин. — Сегодня идём в четвёртую. Забой расширили на два метра, Маковский велел ставить кольцо.
— Грунт какой?
— Известняк пошёл. Сухой. Полегче будет.
Алексей переоделся в рабочее, получил каску, аккумуляторную лампу и спустился вместе с бригадой в ствол шахты. Клеть, деревянная, хлипкая, со скрипом пошла вниз. Семнадцать метров. Свет наверху сузился до жёлтого пятна и исчез.
Внизу чувствовалась сырость. Штольня номер четыре уходила на северо-запад, в сторону Моховой. Стены, обшитые деревянным крепежом, сочились влагой. Под ногами чавкала жижа. Лампы покачивались, отбрасывая рваные тени, и каждый шаг отдавался гулким эхом.
Воздух здесь имел вес и казался почти осязаемым из-за висящей взвеси каменной крошки. Запах стоял тяжёлый, индустриальный, пропитанный машинным маслом и потом десятков измождённых тел. Отбойный молоток в руках Алексея весил почти пуд. Это был немецкий «Флоттман», штучный инструмент, предмет зависти остальных проходчиков, получивших его за ударную работу в прошлом квартале. Металл рукояти холодил ладони даже сквозь толстые брезентовые рукавицы. Дорохов навалился на инструмент всем телом, вдавливая стальное жало в неподатливую породу. Вибрация мгновенно ударила по суставам, поднимаясь от кистей к плечам и отдаваясь тупой пульсирующей болью в основании шеи. Известняк крошился неохотно, выплёвывая в лицо острые осколки размером с ружейную картечь. Капли грязной грунтовой воды срывались с потолочных балок, попадая за шиворот и стекая по разгорячённой спине ледяными струйками. В дальнем конце тоннеля натужно ревел компрессор, перекрывая хриплое дыхание рабочих и резкий лязг лопат о камни.
Молодой человек работал, не останавливаясь. Молоток рвался из рук, каменная крошка летела в лицо, и марлевый респиратор не спасал от пыли, которая забивалась в нос и скрипела на зубах.
К шести вечера забой продвинулся на полтора метра. Известняк шёл легче глины, но в породе попадались мелкие пустоты, с кулак размером, и из них тянуло мёртвым, застоялым воздухом, от которого першило в горле.
Без четверти семь, когда бригада готовилась сворачивать смену, молоток Алексея провалился в пустоту. Молодой человек даже не сразу понял, что произошло. Наконечник ушёл вперёд на полный размах. Рука дёрнулась следом, и плечо хрустнуло, и Дорохов едва удержал инструмент, а в стене забоя открылась дыра. Неровная, с рваными краями. За ней стояла темнота. Из дыры потянуло сквозняком. Тёплым.
— Кулагин! — позвал Алексей.
— Чего?
— Здесь вот…
— Чего, вот?
Бригадир подошёл, поднял лампу, заглянул.
— Пустота, — пробормотал он. — Здоровая.
— Маковского надо, — сказал Алексей.
— Маковский наверху. До утра подождёт.
Но Маковский не подождал. За ним послали, и через сорок минут инженер спустился в шахту, сухой, длиннолицый, в очках с погнутой дужкой. Он подошёл к отверстию, посветил электрическим фонарём внутрь.
— Это каверна, — уверенно сказал он. — Под Москвой пласты известняка дырявые, как сыр. Ещё со времён Дмитрия Донского, когда город стал белокаменным, здесь били шурфы и выбирали породу. Это не единая штольня, а целая сеть разрозненных выработок и карстовых линз. Нужно оценить объём.
Вскоре спустили верёвку с грузом. На пятнадцати метрах груз коснулся дна.
— Пятнадцать метров, — снял очки инженер и протёр полой куртки. — Это не каверна. Это зал.
Он повернулся к Кулагину.
— Мне нужно спуститься. Двух добровольцев.
Алексей шагнул вперёд. Луканин шагнул следом.
Спуск занял пятнадцать минут. Верёвка неприятно натирала ладони. Алексей спускался медленно, упираясь сапогами в стену каверны, которая оказалась не гладкой, а покрытой выступами и впадинами, словно кто-то ковырял камень.