Дно встретило хрустом. Алексей опустил лампу и увидел, что стоит на слое мелких костей. Мышиных, крысиных, белых, сухих, рассыпавшихся в порошок под ногой.
Этот звук напоминал хруст раздавливаемого толчёного стекла. В нос ударил концентрированный запах пыли, смешанный с тошнотворным сладковатым ароматом высохшего костного мозга. Свет лампы выхватывал из мрака лишь малую часть этого гигантского склепа. Тени от кальцитовых сталагмитов тянулись по стенам длинными изогнутыми пальцами, искажая пропорции пещеры. Алексей сделал ещё один осторожный шаг, и под подошвой его сапога с мерзким хрустом лопнул чей-то пожелтевший черепок величиной с кошачий. Воздух здесь был абсолютно неподвижен, словно они спустились в герметично запаянную свинцовую банку. Каждое движение отдавалось многократным шуршащим эхом, которое уползало во мрак и возвращалось оттуда изменённым, похожим на приглушённый голодный шёпот.
Луканин спустился следом и тихо выматерился.
— Это что?
— Кости. Мелкие.
— А крупные?
Алексей повёл лампой. Метрах в семи, у стены, костяной слой утолщался. В нём проступали формы побольше. Рёбра. Позвонки.
— Трудно сказать.
Он подошёл. Наклонился. Человеческая бедренная кость. Старая, потемневшая, местами покрытая наростами кальцита. Рядом, вросший в известняковое основание, лежал череп без нижней челюсти.
— Мать честная, — выдохнул Луканин.
Маковский спустился третьим. Увидел кости, присел, задумчиво потрогал кальцитовый нарост.
— Столетия, — проговорил он. — Кальцитовая корка нарастает по миллиметру в десятилетие. Здесь сантиметра два. Двести лет минимум.
— Кто это? — спросил Алексей.
— Откуда я знаю. Вся Москва стоит на костях. Каждая стройка, каждый котлован, какая-либо находка.
На дальней стороне каверны обнаружился проход. Узкий, чуть шире человеческих плеч, уходящий горизонтально. Из прохода тянуло воздухом, чуть теплее, и запах здесь достигал густоты, от которой Алексей прижал рукав к лицу.
— Хватит, — произнёс Маковский. — Достаточно увидели. Нужно вернуться и доложить. Возвращаемся.
Они поднялись наверх. Инженер ушёл в контору писать рапорт. Бригада Кулагина сдала смену и поднялась на поверхность. Вечер перетёк в ночь. Штольня осталась пустой.
—-
Алексей вернулся домой в одиннадцатом часу. Марина не спала, а сидела за столом, заваленным листами перевода, макая перо в чернильницу-непроливайку. Электричество отключили в девять, и в неровном свете керосиновой лампы лицо её казалось фарфоровым.
— Устал?
— Как обычно.
— Садись, каша на плите. Пшённая. Зинаида Павловна дала крупы.
Он ел, а Марина рассказывала про отца. Вельтмана вызвали в ректорат и предложили вести курс по агитационному оформлению вместо истории архитектуры. Он отказался. Его уволили.
— Что он найдёт, Алёша? Ему пятьдесят семь лет. Он всю жизнь преподавал одно и то же. Он не умеет делать агитплакаты.
Муж подошёл, обнял её. Она находилась в его объятиях мягкая, нежная, любимая.
— Я спрошу насчёт работы на стройке. Может, переводчиком. Документация немецкая, оборудование немецкое.
Марина чуть расслабилась. Самую малость.
— Было бы хорошо.
О каверне он ей не сказал. Решил, что незачем.
—-
Четвёртого октября Алексей вновь спустился в шахту. Утром, перед спуском, инженер Маковский собрал бригадиров у ствола и развернул чертёж на ящике.
— Четвёртая штольня. Вчера вскрыли полость. Нужно оценить объём каверны и принять решение. Обходить или заполнять бетоном. Бригада Голованова работает у забоя, вы идёте следом.
Алексей спустился в клети вместе с Кулагиным, Луканиным и четырьмя рабочими. Внизу стоял густой, плотный воздух, и каменная взвесь ощущалась на языке. Забой встретил обычной рабочей суетой. Бригада Голованова, восемь человек, уже разбирала инструмент у отверстия в стене. Сам Голованов, широкоплечий мужик с рябым лицом, стоял у края дыры и курил, стряхивая пепел прямо в темноту каверны.
— Чего вы там вчера нашли, Кулагин? — окликнул он. — Клад Ивана Грозного?
— Кости нашли, — отозвался бригадир. — Людские.
— Ну, под Москвой их до Страшного суда хватит.