Кави глядела, как он располагается на той стороне дороги, и рассеянно ковыряла болячку на ноге, пока один из художников не цыкнул – мол, не шевелись.
Торговец аккуратно развернул металлическую сетку, накрыл ею чашу с дымящимся углем и один за другим выложил сверху несколько очищенных початков. В одной руке у него, словно по волшебству, возник веер из пальмовых листьев, а другая то и дело переворачивала кукурузу. А потом – Кави аж закусила губу, чтобы не дрожала, – торговец взял ломтик лайма и начал с его помощью втирать в початки смесь соли и молотого чили. Жадно втягивая воздух ноздрями, она подвинулась чуть ближе к дороге.
– Эй, ты! – Художник плюнул ей под ноги. – Не можешь сидеть спокойно, так пошла отсюда! Проваливай!
И махнул рукой в сторону трущоб.
Кави низко наклонила голову, уставилась на его ноги.
– Простите, сааб-джи. Я буду сидеть спокойно.
Художник еще долго ругался и плевался, а Кави, заламывая руки, бормотала извинения. Наконец он вернулся за мольберт, бурча что-то о немытой красноглазой твари и о том, как вернется домой и выльет на себя целых три ведра воды. Нет, четыре!
Кави тоже проворчала что-то под нос и скрестила руки на груди, засунув ладони под мышки.
Больше за время сеанса ничего не случилось. Когда художники закончили, к Кави подошел один из слуг и бросил ей в раскрытые ладони несколько монет.
Четыре райяля. Кокон тупого безразличия, в который она так старательно пряталась, рассеялся без следа. Из глаз хлынули слезы.
Я смогу поесть!
Она вскинула ладонь тыльной стороной ко лбу и так сидела какое-то время. Остальные попрошайки злобно пялились на нее.
Когда сахибы отвернулись, Кави со стоном поднялась на ноги. Колени дрожали, мышцы ныли. Боль в спине нарастала.
На всякий случай она пересчитала монеты снова. Три сразу отложила – надо заново купить соли и риса. Вытерла с подбородка слюну, посмотрела по сторонам и, перейдя дорогу, подошла к торговцу.
Сунула ему под нос монету с чеканным профилем Шри Голмади, давно покойного вождя борьбы за независимость. Ни о ком другом в Раайе не рассказывали столько небылиц.
– Сколько дадите?
Торговец внимательно осмотрел монету, а руки его продолжали жить своей жизнью – вертеть початки и обмахивать угли веером.
– Две штуки. Одну, если хочешь двойную порцию чили.
– Дайте две. Одну с двойным чили. Ну пожалуйста.
Торговец возвел глаза к небу, но все же нехотя кивнул.
Если от еды не прошибает пот, значит, повар пожадничал со специями – вроде бы так говорят? Но этот торговец с чили точно не жадничал. Кави вгрызалась в початок, хотя губы жгло, как огнем, а по вискам текли струйки пота.
Второй ела уже медленнее – растягивала удовольствие. Наслаждалась ароматом и вкусом, сладким хрустом зерен, жгучей остротой чили, заставлявшей откусывать еще и еще.
На той стороне улицы слуги складывали шатер. Художники, натурщики и сахибы давно ушли… и тут Кави застыла, не донеся початок до рта.
Ушли, да не все. Тот сахиб, с тростью, все еще стоял на прежнем месте и все так же внимательно, пристально глядел на нее.
Она встретила его взгляд. Проглотила то, что было во рту, и откусила еще.
Сахиб почему-то счел это знаком. Побледнел, морщинистая рука на оголовье трости задрожала. Металлический кончик застучал по асфальту: старик двинулся через улицу.
Кави нахмурилась, жуя кукурузу. Он что, видел ее раньше? Может, это какой-то пассажир, которому она несла багаж?
Сахиб сделал еще шаг, нетвердый, неуверенный. И вдруг его трость кончиком угодила в узкую, еле заметную трещину в асфальте. Кави с ужасом, но завороженно глядела, как сахиб теряет равновесие.
Позолоченная трость отлетела в сторону. Старик покачнулся и с громким «о-ох» рухнул лицом прямо на асфальт.
А из-за угла вывернула паровая рикша, стала набирать скорость. Кави заметила: водитель толком не глядел на дорогу, пытаясь угомонить компанию школьников, как-то втиснувшихся на заднее сиденье. Один мальчишка вот-вот мог вылететь наружу головой вперед. Отвлекшись на них, водитель не увидел, как сахиб упал. И понятия не имел, что беспомощного старика сейчас переедут все три колеса его рикши, раздавит весом полудюжины беснующихся оболтусов.
Кави бездумно откусила от початка еще, не в силах отвести глаз. Еще несколько секунд, и сахиб-с-тростью станет сахибом-под-колесами. Где-то в темных уголках души плеснуло злорадство. Но уж больно несчастным он выглядел для человека, у которого такая щегольская одежда и начищенные до блеска туфли. По правде говоря, чем ближе она подходила, тем печальнее становилось его лицо. Ближе… Какого хрена она творит?!