Давящая тошнота поднималась к горлу, туманила мысли, но Кави еще успела увидеть, как сахиб кивнул.
– Через неделю, – повторил он, и сквозняк захлопнул за ним дверь.
Через неделю? Схватив со столика пустой кувшин, Кави извергла туда содержимое желудка. Ее рвало долго, и только когда она кончила отплевываться, в голове чуть прояснилось. Она обессиленно выдохнула.
Ничего не поделаешь, надо смириться. Неделя, и она все узнает. А пока… пока будет просто ждать. Наслаждаться мягкой постелью, упругой подушкой, шелковистой ночной рубашкой, этой чистой комнатой и…
Кави вытерла рот тыльной стороной ладони. А что насчет еды?
Теперь, когда сахиб ушел, станут ли больничные служащие ее кормить?
Ответ на этот вопрос она получила, когда, пошатываясь, вынесла в коридор кувшин, полный рвоты. Однозначно «да», питание три раза в день плюс перекусы когда угодно. Все оплатил добрый сахиб Битун, будь он благословен. Бездна ждет, но да не протянет к нему Раэт свои щупальца еще долгие годы.
Первый день Кави только и делала, что объедалась в больничной столовой и размышляла. Испытания. Джинны. Скверна. Три слова, что слетели с губ сахиба и теперь не давали ей покоя. Что они значили?
Нет, по отдельности Кави понимала каждое. Хотя насчет Джиннов… на самом деле никто точно не знал их природу. Говорили только, что раньше их было пять, а теперь осталось всего три.
Харит, Джинн боевых магов, в обмен на силу своего мааина насылает что-то вроде паралича. Говорят, будто в мага, когда он направляет мааин, проникает частичка Харита, и в материальном мире она весит так много, что человек не может даже шевельнуться. Вот поэтому боевые маги – единственные, кто нуждается в Клинках, то есть защитниках. Ниласи, Джинн целителей, берет в уплату жизненную силу бессловесных тварей. А Колацин, Джинн артефакторов, забирает у своего мага часть воспоминаний. Были еще два: Зубхра, Джинн иллюзионистов, и Рахта, Джинн биомантов. Но они уже много веков никого не выбирали и поэтому считались спящими либо мертвыми.
Что до испытаний… Их должно быть тоже три: Дух, Мост и Орудие. Должно быть, но вдруг это не так?
А скверна? Это что-то нечистое, может быть, даже ядовитое. Но как она связана с двумя другими словами? Неужели испытания грозят ядом? Или сами Джинны? Кави так и эдак крутила в голове эти три слова, но так и не смогла понять, как они связаны. Вспомнить, что еще сказал сахиб, тоже не получилось. В конце концов она перестала себя мучить, погрузилась в праздность и всяческие удовольствия.
Следующие два дня просто валялась в кровати, объедаясь до отвала, и каждый день мылась ароматным жасминовым мылом, тратя аж по два ведра воды. И упоенно воображала, как станет надевать на службу чистую, новую одежду, как будет сидеть за столом, на стуле с мягким удобным сиденьем. Уже как будто пахло старыми, пропыленными конторскими книгами, уже ощущался в руке карандаш, которым она эти книги заполняла. И так здорово было представлять, как ее собственные мысли облекаются в слова и навечно остаются в этих книгах. Но на четвертый день…
– Тэму? Да ладно? – Дверь приоткрылась, и какой-то мужчина сунул в проем перебинтованную голову.
– Именно так, – отозвалась из коридора медсестра. Выглянула у него из-за плеча, неодобрительно хмыкнула, увидев, как Кави грызет печенье прямо в постели.
Незнакомец почесал лоб под толстой повязкой, закрывающей оба глаза.
– А какого хрена у меня через стенку лежит тэму?
Кави досадливо цыкнула, перевернулась на другой бок и сунула в рот еще печеньице. Вот недоумки, даже замков на дверях у них нет! А еще дорогая больница!
– Прошу прощения, сааб-джи, – сказала медсестра, – за нее заплатили. Но не волнуйтесь, от нее не так сильно воняет, как все говорят.
Она увела забинтованного прочь, но с этого момента спокойная жизнь для Кави кончилась.
– Меня зовут Банерджи, а тебя? Неважно, мне плевать, – скороговоркой выпалил он, попозже вломившись без разрешения к ней в комнату и усевшись в единственное кресло. Кави пыталась напомнить, что у него есть собственная комната и собственное кресло. Но увы, паршивцу больше нравилось по полдня просиживать у нее, и с этим ничего нельзя было поделать.
Этот Банерджи оказался чудаком, каких мало. Настроение у него колебалось, словно маятник: от лютой, фанатичной ненависти (что, эта сучка тэму еще здесь?!) к внезапным приступам сострадания (ах ты бедняжечка, ну как нога сегодня? Болит? Ай-яй-яй!). На заводе, где он работал, случилась авария, и он потерял оба глаза и руку. И, как подозревала Кави, толику рассудка.