— Мзия — означает солнце.
У вокзала расплачиваюсь с ним, прощаюсь. Бегу к билетным кассам. Здесь пусто, ни одного человека. Без всяких проблем покупаю билет до Москвы в третий вагон поезда Тбилиси–Москва.
А вот и он!
Втягивается в чёрное пространство между платформами, замирает, как моё сердце.
Дверь третьего вагона закрыта. Отчаянно колочу в неё. Открывает заспанная недовольная проводница, с грохотом откидывает заслонку ступенек.
Отдав билет, прохожу слабо освещённым коридором вагона. Вот и дверь купе, где находится двадцатое место. Все в вагоне спят. И в том купе тоже. Не ждать же до утра. Тихонько стучу.
Дверь, как в волшебном сне сразу отворяется.
— Ёжик! Жду тебя с Самтредиа, Очамчир! Хотя почему‑то была уверена, что пересечемся именно в Сухуми, в твоём Сухуми, — Жанна в свитере с высоким воротом, узкой юбке. Не раздевалась, не ложилась, действительно ждала!
Обнимает за шею, втягивает в купе. Оно пусто! Кроме Жанны никого!
Захлопываю за собой дверь, сбрасываю с плеча ремень сумки.
— Подожди, подожди, родной, — шепчет, не уклоняясь от поцелуев. — Я перед тобой виновата.
— Как? Почему?
— Сядь, бедный Ёжик, успокойся. Вот я ездила в Тбилиси прощаться со своим отчимом. Ты ведь не знал, что у меня отчим?
— Не знал. А что случилось?.
— Во–первых, из‑за этой поездки я не звонила твоему папе. А во–вторых, мы с Марком уезжаем.
— Заграницу? Насовсем?
— Как хорошо, что ты сам догадался! КГБ поставило Марку условие: арест и тюрьма или эмиграция. Едем во Францию, в Париж. Там работа ему уже гарантирована, молись о нас, бедный Ёжик!
— Когда уезжаете?
— Послезавтра. Из Шереметьево. Ёжик, ты мне испортил жизнь тем, что ты есть, — она обвивает руками мою шею.
— Дай вам Бог удачи!
Вырываюсь, набрасываю на плечо ремень сумки.
— Глупенький, тебе от меня никуда не уйти. Иди сюда…
Поезд вздрагивает. Фонари за окнами начинают двигаться.
— Постой! Ёжик, разве мы не едем вместе в Москву?
Жанна бежит за мной по коридору к тамбуру. В тот момент, когда я спрыгиваю на странно поседевшую платформу, слышу:
— Марк просил во что бы то ни стало сохранить наши бумаги!
Выйдя с вокзала, сворачиваю направо. Какое‑то кардинальное изменение происходит вокруг. Это снег. Густой снегопад валит на спящие дома, фонари, кипарисы и пальмы, на круглые тумбы, залепленные афишами — «Приехал цирк лилипутов!». Прохожу под эстакадой железной дороги. Кажется, я один во всём городе иду по белеющим в ночи тротуарам. Снег забивается за поднятый ворот плаща, струится по лицу, тает.
Если за этим углом свернуть налево, перейти улицу, будет табачная фабрика, после начнётся центр — гостиницы, приморский бульвар, море.
Неужели вскоре, минут через десять, наконец, кончится этот Кавказ без моря? Любимая женщина может бросить тебя, уехать. Море не уедет никогда.
Сворачиваю налево за угол. Из‑за глубокой ниши в стене выскакивает человечек в солдатской шинели, жалком беретике. Замёрз ещё пуще меня. Сопля на кончике носа.
— Извините, у вас случайно не найдётся на чашку кофе и рюмку водки? За это я станцую вам всю свою жизнь!
Боже, да это Соломон! Живой! Вечен, как вечны несчастья еврейского народа.
— Найдётся, Соломон Маркович, найдётся. Только сейчас четыре ночи. Все забегаловки закрыты.
— Не беспокойтесь! Это недалеко. Это тут рядом. Мы с вами знакомы? — цепко ухватившись за рукав моего плаща, старик ведёт меня на другую сторону улицы, заводит в какой‑то двор, откуда слышен визгливый звук электропилы.
Двор заставлен штабелями досок и бочками. Звук пилы доносится из- под низкого навеса, и оттуда же — запах свежесваренного кофе.
Под навесом тускло светит лампочка. Человек с седой бородкой сидит на табурете у жестяной жаровни с песком, читает какую‑то книгу, помешивает деревянной палочкой варящийся в медном джезвее кофе. В глубине помещения двое рабочих что‑то распиливают на пилораме.
— Это мой друг, — представляет меня Соломон Маркович. — Он хочет угостить рюмкой водки и чашкой кофе.
— Если можно, с каким‑нибудь бутербродом. Или хотя бы куском сыра, — я вхожу под навес.
— Значит, два кофе, две рюмки чачи? — проясняет для себя ситуацию человек с бородкой. — Ни хлеба, ни сыра не осталось. Есть холодная мамалыга и немного салата с перцем. Плата вперёд.
Вынимаю деньги, расплачиваюсь. Соломон Маркович смотрит на меня, приговаривает:
— Станцую всю жизнь, ничего не утаю. Вы — добрый человек. А вы знали мою жену?