— Капитан, есть разговор, — подсело он ко мне. — Дело, я бы сказал, государственной важности.
— Слушаю, товарищ старший политрук.
— Звезда у тебя есть, — он кивнул на мою грудь. — А за что — народ толком не знает. Слухи один другого краше ходят, а это, между прочим, непорядок. Подвиг должен работать, и не на тебя одного и группу твою, а на всех.
— Это как? — уточнил я.
— А так, — Боровой подался вперёд, и в его усталых глазах засветился вполне молодой огонёк. — С утра товарищи из газеты приехали, военный корреспондент и фотограф. Хотят о вашем подвиге большой материал дать, чтобы от Грозного до Владивостока народ прочитал, как наши герои немца бить умеют. В окопах, в поле, на заводе у станка — везде люди прочитают, и дышать им легче станет. Понимаешь?
— Так точно, Семен Маркович, — кивнул я.
Прав со всех сторон, и «подвиг» здесь не столько наш с мужиками, сколько народное достояние.
— Что от меня нужно?
— Самую малость. Соберём бойцов, ты со своими расскажете, как было. Рекомендую немножко порепетировать. Расскажете своими словами, без бумажки. Корреспондент запишет, фотограф снимет вас на карточку. Всё, об остальном газетчики сами позаботятся.
Я сходил до мужиков и обрадовал новостью о коллективном рассказе-интервью. Тут же начались проблемы — бойцы начали решать, что и в каком порядке рассказывать выгоднее, и кому какой сегмент достанется. Послушав перепалку пару минут, я влез и велел не врать, не приукрашивать и не перебивать друг дружку. Лев сидел в сторонке и улыбался перепалке, Журавлев смолил цигарку и грустил — не было его с нами в тот исторический день.
Призвав на помощь старую добрую бумагу, мы коллективно составили конспект рассказа. Дальше было еще немного ругани за право озвучить самые вкусные кусочки. Получилось распределить так, чтобы каждому досталось пусть по маленькому, но важному кусочку, и для компенсации выдать тем, кому досталось меньше, дополнительного «эфирного времени». Сам по себе рассказ не большой, но о том, кто что как и по какому поводу думал и чувствовал, рассказывать можно почти бесконечно.
Корреспондент оказался человеком немолодым и битым — в потёртой шинели, с «лейкой» на ремне и пухлым блокнотом, исписанным мелким бисерным почерком. Прихрамывал, с задней стороны шеи — рваный, не успевший толком зарубцеваться шрам. Такой за материалом в самую задницу залезет, и выживать там будет стараться не столько из-за инстинкта самосохранения, сколько из-за того, что материал вообще-то нужно сдать в срок. Он молча пожал мне руку, сел в первом ряду на принесенную уважающими прессу бойцами скамеечку, раскрыл блокнот и приготовился.
Собралась вся рота — та ее часть, которая не в караулах, дозорах и не в нарядах. Расселись на камнях, на ящиках, кто на чём. Боровой сказал короткое слово — про доблесть, про немца, про то, что нынче в нашем героическом подразделении служит группа героических севастопольцев.
Вечер был почти безветренный, уходящее за горы солнышко дарило остатки тепла и играло на ледяных шапках. Настроение было отличным, мужики готовились услышать давно желанную и успевшую обрасти сказочными подробностями историю — уселись поудобнее, кто-то закурил, кто-то захрустел сухарем и забулькал флягой.
— Во время последних минут обороны Севастополя наш ротный, капитан Кравченко, отдал приказ отступать в катакомбы — Севастополь и округа на них, считай, стоит. Капитан был ранен — ему попали в живот — и остался у входа с пулеметом и гранатами прикрывать отход. С ним, по личному решению, остался наш старшина — Кузьма Лукич Бережной. С нами ушли многие, но до выхода из катакомб получилось добраться только у нас, — указал на бойцов. — Политрук Семена Яковлевича Мальцева и бойца из соседней роты, Степана Лукича Гречаного. Последним погиб командир второго взвода, Реваз Бараташвили — ему прострелили ногу, и он хорошо потратил напоследок остатки диска ДП.
— Минута молчания! — тихо скомандовал Дзагоев.
Мужики сняли пилотки и фуражки. Помолчали.
— Реваз петь любил, — когда майор вернул на голову фуражку, вспомнил Колька. — Он и в конце пел — так, что ДП и не слыхать было!
Покивали.
— В общем — вышли, — взял слово Калюжный. — Через катакомбы в слепую для немца зону. Оборванные, раненые, почти без патронов и без жратвы. В горы ушли, решили, что мы теперь — партизаны.
— Вроде наша земля, а немцы катаются как у себя дома! — возмущенно добавил Федька. — Сытые, нарядные — непорядок!
— Решили колонну какую-нибудь уничтожить, — снова взял слово я. — Петро место для засады высмотрел — в теснине.