— Грамотно залегли, а потом зубами скрипеть пришлось, — ухмыльнулся Калюжный. — Большую колонну с броней пропустить, против брони у нас ничего не было. Зато потом…
— Потом пара легковушек с мотоциклами и грузовиком, — влез Колька.
— Мягенькие, — веско заметил Федька.
— Ну и вдарили. Сперва — по водителям, — выдал свою реплику Хасанов.
— Фрицы и пикнуть не успели, — добавил Федька.
— Один успел, — поспорил Колька. — Очередь дал слепую, по кустам, Федьку зацепил. Я как услыхал — «а-а-а!» — так и обмер…
— Чего сразу обмер, — буркнул Федька с видом бывалого воина. — Орал, потому что больно. Навылет ведь, через всю руку прошла.
— Я к нему ползком, с пакетом, — частил Колька. — Кровищи! А он зубы стиснул и молчит. Перетянул я его…
— Колька молодец, — сказал я. — Не растерялся. А Федька своё первое ранение, как взрослый, принял. Боевое, не об колючку в учебке.
Федька сидел и сиял так, что хоть прикуривай. Военкор строчил, не поднимая головы, и я прямо видел, как из-под его пера выходит что-то вроде «Как и миллионы сверстников, Федор Лапин ушел на фронт добровольцем…».
— А мы покуда дорогу обчистили, — вступил Гурьев неторопливо, по-хозяйски. — Я по машинам прошёлся, кто шевелился — того успокоил. Без баловства, по-таёжному. А там — богатство. Колбаса кругами, кофе настоящий, мешок целый, шнапс, патроны, гранаты. Мы как мулы навьючились.
— Это Гурьев умеет, — хмыкнул Калюжный. — Где пожива — там он первый. Нюх.
— Нюх у меня охотничий, — не обиделся Гурьев. — Тем и живём.
Посмеялись, и я вернул разговор куда надо:
— С нами тогда еще политрук Мальцев и Степан были. Настоящие воины и идейные коммунисты. Они потом, когда немцы облавами нас душить начали, погибли. Очень нам их не хватало. Хорошо, что посмертно наградили — они заслужили.
У костра примолкли. Кто-то стянул шапку. Военкор перестал писать, поднял глаза.
— Заслужил, — тихо подтвердил Калюжный.
Помолчали, сколько положено. Потом я кивнул — дальше — и снял с разговора тяжесть:
— Ну а развязка вышла такая, что мы сами поверили не сразу.
— Это да, — оживился Колька. — Это самое интересное!
— Ночью я сел трофейные бумаги смотреть, — продолжил я. — Во время операции времени не было, поэтому отложил. Карты, документы, всякое. А там, в одном планшете, кожаном таком, с позолотой — удостоверение. Открываю, читаю — и не верю. Фон Манштейн. Генерал-фельдмаршал.
— Во! — не утерпел Калюжный. — А мы-то конвой щёлкнули как любой другой! Знать не знали, что Манштейновский! Едет фельдмаршал по своему тылу, спокойный, а тут — мы, голодранцы из-под земли.
— Так и вышло, — сказал я. — Не охотились мы на фельдмаршала. Партизанили как все. Под руку подвернулся.
Про голод, который нас и толкнул на подвиг, лучше умолчать — некрасиво в газете смотреться будет.
После рассказа началось фотографирование.
— Группу, группу давайте, — засуетился корреспондент, отступая с «лейкой». — Героя в середину, остальных вокруг. Тесней становитесь, товарищи, тесней.
Мои потянулись было в кадр, да на полпути застопорились. Журавлёв замялся, Лев и вовсе попятился, протирая очки.
— Командир, — вполголоса сказал Журавлёв. — Так нас же при том деле не было. Ни меня, ни Льва. Какие мы тебе «группа Манштейна»?
— В кадр, в кадр, — замахал на них корреспондент, не вникая. — Все были, все герои. Читателю не объяснишь, кто где стоял. Группа капитана Сидорина — значит, вся группа.
Лев глянул на меня с сомнением: дескать, врать-то нехорошо. Я махнул рукой — подходите.
— Становись, чего там. Группа — она и есть группа. Кто Манштейна валил, кто меня после прикрывал — один чёрт, свои. Лев, не родной, что ли? Иди сюда.
Лев крякнул, очки нацепил и полез в кадр. За ним — Журавлёв, ухмыляясь. А дальше пошла возня, какая всегда идёт, когда десяток мужиков пытаются красиво встать в кучу. Гнатюк (у этого сомнений о причастности не возникло, полез в кадр смело) с Гурьевым сцепились за место по правую руку от меня — оба здоровенные, оба норовили попасть поближе к Герою, пихались плечами, как пацаны.
— Двигай, лось, заслонил весь свет.
— Сам двигай, тебя в аккурат поперёк всей карточки.
Хасанов втиснулся с краю и руку с забинтованным пальцем держал за спиной — не хотел увечье на карточку. Колька лез в самую середину и сиял так, будто это его сейчас на всю армию пропечатают. А Федька, протиснулся откуда-то сбоку, пристроился с самого краешка, вытянулся в струнку и замер.
— Спокойно, товарищи, спокойно, — бубнил корреспондент из-под «лейки». — Не дышим. Снимаю.