Что-то щёлкнуло. Готово.
Карточка — штука долгая. Нас, может, уже и не станет, а она останется: все живые, тесной кучей, лыбимся в объектив. Как тогда, на Севастопольской карточке.
Боровой остался доволен.
— Вот это дело, — приговаривал он, потирая руки. — Это я понимаю. Через неделю, капитан, прочтёшь себя в газете. Вся армия прочтёт.
— Спасибо на добром слове, товарищ старший политрук.
Своих я попозже отозвал в сторонку — тех, кого газетчик записал в «группу Манштейна» задним числом. Сказал коротко, без нравоучений:
— Вы, мужики, на карточку не серчайте. Вы знаете, как было, и я знаю. А газета пусть пишет, как ей надо. Кому-то там, в окопе, эта брехня сил придаст. Значит, пускай.
— Да мы чего, — пожал плечами Журавлёв. — Мы понимаем. Просто чудно — в герои попал, а сам и не воевал в тот раз.
— Ничего, — сказал Лев рассудительно. — В следующий раз навоюем, чтоб карточка не врала.
Посмеялись.
Глубоким вечером мы заступили на наблюдательный пост. Я. Аман и Хасанов. Сидели за камнями над тропой, что вилась внизу, в распадке, и держали каждый свой сектор. Я — середину, Хасанов — правое крыло, Аман — левое, к скалам. Час сидели, другой. Холодно, скучно, пусто. Самая обычная служба — та, про которую в газетах не пишут, а из которой война на девять десятых и состоит.
— Командир, — тихо позвал Аман. — Глянь в мой сектор. Левее сухого дерева, под скалой. Там кто-то есть.
Я перебрался к нему, всмотрелся. Сперва не увидел ничего — камень, тень, кусты. А потом тень шевельнулась. И ещё раз. Двое. Шли понизу, вдоль скалы, медленно, грамотно — от укрытия к укрытию, низко пригнувшись, в серых маскировочных накидках, почти неотличимых от камня. Не лезли напролом, не маячили. Знали своё дело. Я бы их, возможно, и не заметил, но теперь уже не важно.
— Молодец, — шепнул я казаху. — Глаз — алмаз. Равиль, ко мне.
Хасанов подполз, глянул, куда я показываю. Прищурился.
— Двое, — сказал он негромко. — Крадутся. Лёжку себе ищут, не иначе. Откуда-то отсюда нас потом щупать собрались.
— Похоже на то, — согласился я.
Долго думать тут было не над чем. Двое — не двадцать. Идут к нам в гости, сами, тихо, и пока не знают, что их уже видят. Пропустить нельзя — устроятся, и завтра кого-нибудь из наших не досчитаемся. А брать живьём двоих опытных егерей втроём, на их же территории — лишний риск без нужды.
Я расставил людей. Хасанова с его глазом и стволом — чуть выше, на фланг. Амана при себе. Сам взял середину, нацелил оптику. Подпустили их в распадок поближе, где деваться им было некуда — голый камень, склон, тропа в ладонь.
Дальше всё заняло несколько секунд. Хасанов снял переднего, я — заднего. Аману досталось проконтролировать трупы. Чисто, накоротке, без возни. Два егеря осели в камнях и больше не шевелились. Эхо коротко простучало по склону и стихло.
— Аман, прикрываешь, — сказал я. — Равиль, со мной. Глянем, кто к нам в гости шёл.
Спустились, осмотрели. Молодые ещё, крепкие, ухоженные — все они такие в первый год службы, а потом война накладывает отпечаток. Снаряжение доброе. У одного — карабин, у другого, заднего, оптическая винтовка с длинным прицелом. Стрелок, выходит. По карманам — всякая мелочь: галеты, плитка шоколада, патроны, фотокарточка какой-то девицы. А у стрелка во внутреннем кармане кителя нашёлся блокнот в коленкоровой обложке, исписанный мелким готическим почерком.
— Бумаги бери все, — сказал я. — В разведотделе разберут.
Собрали оружие, патроны, гранаты, жратву, документы, блокнот — и ушли наверх, радуясь тому, что отделались даже не легким испугом, а четырьмя патронами на троих.
Блокнот я, как полагается, отнес Дзагоеву. Тот повертел, полистал, хмыкнул и вызвал штабного переводчика. Переводчик пробежал глазами пару страниц, поморщился и махнул рукой:
— Личное. Дневник. Про любовь да про погоду. Военного — ничего. Забирай, капитан, на самокрутки сгодится.
На самокрутки пустили не сразу — вечером, у очага, блокнот пошёл по рукам как трофей-потеха, и читать вслух усадили Льва, который знал немецкий. Мужики расселись вокруг, придвинулись к огню. Лев надел очки, раскрыл блокнот и повёл — переводя с листа, неторопливо.
— «…Третий день идёт снег. Здесь, в горах, он совсем не такой, как у нас в Тюрингии. Холодный и злой…».
— Это да, — вставил Гнатюк. — Это он верно подметил. Злой тут снег.
— «…Я так скучаю по моей Гретхен. По вечерам, когда стихает стрельба, я достаю её карточку и подолгу смотрю…».
— Ха! — хохотнул Гурьев. — Знал бы ты, фриц, как твоя Гретхен там без тебя скучает. С Карлом каким-нибудь. Они, бабы, ждать не любят.