Засмеялись.
— Цыц, дайте послушать, — шикнул кто-то.
— «…Кормят сносно. Вчера давали шоколад и эрзац-кофе. Но я мечтаю о настоящем мамином штоллене…»
— Зажрались, — заметил Колька, жуя кубик трофейной плитки. — Ниче, мы доедим.
— «…Вчера Дитрих, между двумя мелодиями на губной гармошке, рассказал мне, что нам повезло: мы служим в одном полку с самим Грубером. Это легендарный стрелок, настоящий профессионал, о нём говорят по всему фронту. Говорят, он бьёт без промаха с такого расстояния, на каком обычный человек и цели-то не разглядит…»
На секунду у огня стало тише. Журавлёв, до того лежавший молча, чуть приподнялся. Хасанов, сидевший с краю, перестал жевать.
— Видали мы этих профессионалов, — фыркнул Калюжный. — У каждого фрица в полку свой снайпер легендарный. А как до дела — бежит, портки теряет.
— Это да, — поддакнули вразнобой.
Лев перелистнул и повёл дальше:
— «…Завтра нас перебрасывают выше. Говорят, там совсем холодно. Надо не забыть надеть обе пары носков…»
— Дельный совет, — крякнул Гнатюк. — Хоть тут фриц голову включил.
— «…Если я не вернусь, пусть кто-нибудь передаст матери, что я думал о ней до последнего. И о Гретхен. Даже если она с Карлом…»
— Во! — обрадовался Гурьев. — И этот про Карла думает! Чуял, значит, кошка драная.
Грохнули так, что у очага аж пламя качнулось, а в саклю вбежал Федька:
— Обед готов, мужики! Котелки в зубы и погнали!
Глава 5
Через день Дзагоев поднял нас затемно.
— Идём наверх, — пояснил он, пока мы собирались. — Высоко. К снегам, на ледник. Не на дело — обвыкаться.
— Это как — обвыкаться? — не понял Колька.
— А так, — Дзагоев обвёл нас прищуренным глазом. — Кто высоты не нюхал, того она наверху сама и приберёт. Видали, как казах наш на пустом перевале сел? А там, на леднике, воздуха ещё вдвое меньше. Полезете необвыкшие — половина свалится, а егерь вас тёпленькими и возьмет. Так что сходим, походим, подышим. Заодно гляну тропу — немец тут скоро попрёт, надо знать, где он полезет.
Резон был железный. На большие перевалы нас рано или поздно погонят, и лучше, чтоб к тому дню зелень уже знала, что такое настоящая высота, а не выясняла это под пулями. И тропу разведать на будущее — дело не лишнее.
Собрались быстро. Дзагоев десять человек — часть моих, часть ротных, вторым командиром с функционалом проводника идет Гацоев. Зелень — Амана с Поляковым — тоже взяли: им как раз обвыкаться и надо.
Снаряжали нас в дорогу уже под Федькиным приглядом — он при старшине прижился на удивление быстро и теперь выдавал верёвки, кошки, тёплое тряпьё, сверяясь с засаленной тетрадкой и важничая, как интендант при большой должности.
— Лапин, ты на казаха двойную пайку положи, — сказал я. — Ему наверху тяжелее всех придётся.
— Уже положил, товарищ капитан, — отозвался Федька, не отрываясь от тетрадки. — И вам сухарей лишних сунул. Знаю я эти ваши прогулки.
Кравчук, стоявший рядом, только хмыкнул в усы — помощником он был доволен, хоть виду и не подавал.
Поляков, конопатый, сиял — в горы, на ледник, как на праздник. Аман, наоборот, поглядывал вверх с опаской, будто его не на учёбу вели, а к зубному.
— Чего скис? — подтолкнул его Поляков. — Прогуляемся.
— Прогуляешься тут, — буркнул Аман. — Я с того перевала три дня отходил.
— Так то перевал. А тут гора.
— Вот и я о том.
Вышли затемно. Дул холодный ветер, в усыпанное звездами небо уходил пар изо ртов. Гацоев впереди, Дзагоев в середине, я замыкал. Снег под ногами сперва был редкий, потом всё гуще, и воздух с каждой сотней шагов становился жиже, словно кто-то его понемногу выпускал.
Аман сломался часа через три. Сперва он начал просто отставать — сопел, тянулся в хвосте, в какой-то момент оказавшись возле меня. Потом стал останавливаться, упирать руки в колени, хватать воздух ртом. А под конец сел прямо в снег, привалился к камню, и лицо у него сделалось серое, нехорошее, с прозеленью.
— Не могу, командир, — выговорил он. — В башке мутит. И тошнит. Перед глазами плывёт всё.
Группа встала. Поляков переминался рядом, нетерпеливый.
— Может, дальше сам потихоньку? — предложил он. — А мы пойдём, ты догонишь?
— Догонит он, — проворчал Гнатюк. — Лежать тут останется и догонит.
Я присел на корточки перед Аманом, посмотрел. Парень был плох, но не притворялся — горняшка, самая натуральная. Бросить нельзя, тащить — не тропа ещё для волокуши, да и куда тащить, наверх? А время шло.
— Че делать, товарищ майор? — спросил я.
Хорошо, когда есть командир — пусть у него голова болит. Дзагоев подошёл, глянул на Амана сверху.