— Горная болезнь, — поставил он диагноз. — У степняков она злая. Привычки нет, — он присел рядом, взял Амана за подбородок, повернул лицо к себе, заглянул в глаза. — Слушай меня, казах. Помирать не помрёшь, не бойся. Но прытью тут ничего не возьмёшь. Гора прыти не любит.
— Какая прыть, командир? — просипел Аман. — Я еле иду.
— А идёшь как? Глотаешь воздух, будто украсть боишься, — Дзагоев показал. — Не так надо. Дыши животом. Медленно. Шаг — вдох носом, глубоко, до пуза. Шаг — выдох. И не спеши. Спешить будешь — сдохнешь. Медленно пойдёшь — дойдёшь.
Он распорядился: груз с Амана снять, раскидать по мужикам. Идти медленнее, с частыми остановками. И сам пошёл рядом с казахом, задавая шаг — неторопливый, ровный, под дыхание.
— Шаг — вдох. Шаг — выдох. Вот так. Не гляди наверх, под ноги гляди. Гора большая, ты маленький, тебе её не переспорить. Ты её перетерпи.
Аман поднялся, пошёл — медленно, дыша, как велено. Серость с лица не сошла, но идти он мог. И группа поползла дальше — вдвое тише прежнего, зато всем составом.
— Во наука, — тихо сказал мне Калюжный. — У нас бы фельдшер микстуру сунул, а тут — дыши животом да терпи.
— Тут другой микстуры нет, — улыбнулся я. — Тут только гора и терпение.
К полудню вышли на широкую седловину, где можно было передохнуть по-человечески, не цепляясь за склон. Дзагоев объявил привал. Мужики попадали на камни, полезли в сидоры за салом и сухарями.
И вот тут Гнатюк наконец припомнил Гурьеву давний должок.
— Ну чего, таёжник, — сказал он, отдуваясь и разминая лапищи. — Грозился на руках побороться. Тут тебе и место ровное. Или сдулся?
Гурьев медленно отложил сухарь, обтёр руку о штанину и оскалился.
— Это я сдулся? Давай плоский камень. Сейчас погляжу, чего твоя лошадиная сила стоит.
Нашли подходящий валун, накрыли его сложенной телогрейкой — чтоб локтям не больно. Уселись друг против друга, сцепились ладонями. Лапа у Гнатюка была шире, зато у Гурьева жилистей, вся в верёвках мышц. Вокруг тут же столпились, загомонили, обрадовавшись зрелищу.
— Ставлю кисет на Тараса! — объявил Колька. — Он ездовой, он быки за рога ворочает.
— А я на Антона плитку трофейную, — заявил Калюжный. — Охотник двужильный.
— Принято! Кто ещё?
— Готовы? — спросил Дзагоев, который тоже подошёл поглядеть, посмеиваясь в усы. — Начали.
Сцепились. Поднатужились. Сперва не шло ни туда ни сюда — руки дрожали, налились, лица побагровели. Гнатюк засопел, как кузнечный мех, надавил — Гурьева руку повело книзу, на палец, на два.
— Тарас! Тарас давай!
— Антоха, не спи!
Гурьев зарычал сквозь зубы, упёрся, выгнул спину — и отыграл назад. Руки снова встали посредине, ходуном ходят. Жилы на шее у обоих повздувались, выступил пот.
— Силён, медведь, — прохрипел Гнатюк. — А всё одно дожму.
— Дожмёшь ты… в следующей жизни, — выдохнул Гурьев.
Возились долго, к общему восторгу. А кончилось внезапно: Гнатюк поднажал в последний раз, всем своим бычьим весом, и припечатал Гурьеву кисть к камню. Народ взвыл — половина радостно, половина горестно.
— Кисет гони! — заорал Колька.
— Так нечестно, — отдувался Гурьев, тряся отдавленной рукой. — Я с дороги, выдохся. Вот отдышимся — переборемся, тогда поглядим.
— Слыхали отговорку? — хохотал Гнатюк, довольный, как слон. — Завсегда так: проиграл — значит, с дороги. Плитку, товарищ лейтенант.
Петро со вздохом полез за трофейным шоколадом. Посмеялись, тут же разделили и умяли выигрыш, погалдели, и словно снег вокруг перестал быть холодным. Дзагоев дал десять минут на это веселье и повел нас дальше.
К старому аулу мы вышли под вечер. Он лепился к склону над ущельем — десятка два каменных саклей, серых, слепых, с провалившимися кое-где кровлями. И башня. Высокая, четырёхгранная, сложенная из дикого камня, она торчала над аулом, как обломанный зуб — верхушка осыпалась, в боку зияла рваная дыра.
— Пусто, — заявил Поляков, озираясь. — Бросили, что ли?
— Бросили, — кивнул Дзагоев.
Он шёл по мёртвой улочке медленно, и лицо у него было не такое, как всегда.
— Давно, — продолжил он. — Народ вниз спустился, в долины, ещё до войны. А раньше тут жили. Крепко жили.
Он остановился у башни, тронул ладонью щербатый камень.
— Видишь дыру? Это не время. Это пушка. Царская, — он помолчал. — Деды наши тут против войска царева бились. При Шамиле ещё. Заперлись в башне, лестницы убрали — её ж так строили, чтоб снизу не взять, вход высоко, на верёвках поднимались. Долго держались. А потом подвезли пушку, и всё. Камень — он против человека крепок, а против пушки нет.