— Яснее некуда, — сказал я.
Когда он ушёл, Дзагоев сплюнул табачную крошку и негромко проговорил:
— Молодой. В горах не воевал. Думает, гора — это та же равнина, только дыбом, — он усмехнулся в седые усы. — Ничего. Гора его научит. Гордых она первой ломает.
В тот же день, засветло, мы втроём — я, Дзагоев и Гацоев — выползли на соседний отрог, поглядеть на высоту вблизи. Лежали в камнях, смотрели в трофейные и штатные бинокли. Высота выглядела обманчиво-мирной: серый горб, осыпь, редкие кусты, но если знать, как смотреть, видны рукотворные следы.
— Вон, под скалой, пулемёт, — тихо говорил Гацоев, не отрываясь от бинокля. — И второй, левее, в камнях. Тропка натоптана, видишь? Туда им патроны носят. А там, у седловины, ещё гнездо, его сходу не возьмёшь.
Я считал за ним. Выходило три пулемётных точки по фронту, грамотно разнесённых, чтоб простреливать склон навстречу и накрест. В лоб по такому и роты не хватит. А северная скала, та самая, на которую немец не смотрел, отсюда и впрямь казалась неприступной — голый отвес в небо. Я поглядел на неё, потом на Гацоева.
— Пройдём?
— Пройдем, — сказал он так, будто речь шла о том, чтоб улицу перейти. — Я там козьей тропой ещё мальчишкой лазил. Немец её не знает. Немец карту читает, а гору не чует.
Роту подняли затемно. План был простой по замыслу и тяжёлый по исполнению. Фронтом командовал сам Дзагоев. Ему доставались пулемёты, основная масса роты и миномёты — чтобы с рассветом наделать как можно больше грохота и дыма и убедить немца, что вся беда идёт снизу, по склону. Миномётами заправлял приданный нам сержант — осетин Цораев, коренастый, неразговорчивый, с лицом, на котором никогда ничего не отражалось. Он осматривал свои трубы и плиты так, будто пересчитывал родню, и на людей глядел сквозь, как через пристрелочную таблицу.
— Дотянешь до гребня? — спросил я его.
— Дотяну, — ответил Цораев, подумал и добавил. — Если ветра не будет. Будет ветер — своих не положу, но и фрицу полегче станет.
Больше за все утро он и десятка слов не сказал, и мне это понравилось. В помощь Цораеву придали бойца — здоровенного парня по фамилии Баг, второгодка, невероятной силы и такой же неуклюжести. Он навьючил на себя две плиты и связку мин, под которой обычный человек сел бы на землю, и попёр в гору, как мул. По дороге он успел выронить флягу, зацепить котелком за камень так, что звон пошёл по всему распадку, и наступить Кольке на ногу.
— Баг, ты не боец, ты обвал, — сказал ему Бочкарёв, ротный наш балагур, отползая подальше. — Тебя в атаку не водить надо, а с горы спускать. Один скатишься — немца до моря сметёшь.
— Так я ж тихо, — удивился Баг.
— Тихо, — согласился Бочкарёв. — Как лавина.
Посмеялись вполголоса и полезли каждый в свою сторону. Дзагоев — вниз и в обход, к фронту. Я с ударной группой — в темноту, к северной скале.
Группу я взял малую, но зубастую: Гацоев проводником и первым номером, Хасанов, Аман, Калюжный, Колька с пулемётом и ещё семеро ротных, отобранных Дзагоевым. Гацоев шёл головным. Невысокий, коренастый, перебитая когда-то надвое бровь придавала лицу выражение вечного спокойного сомнения. Он не лез на кручу — он словно тек по ней речкой, находя опору там, где я видел голый камень, и читал тропу на десять шагов вперёд.
— Тут тихо, — сказал он мне у подножия скалы, задрав голову в темноту. — Камень живой, осыпь. Кто полезет шумно — того гора сама и сбросит. Идём медленно. Медленно — значит быстро.
Лезли долго. Скала была не отвесная, но близко к тому, и в темноте каждый выступ приходилось щупать пальцами, прежде чем доверить ему вес. Аман пыхтел сзади тяжелее всех — степняку высота давалась мукой, на подъёме он задыхался, хватал воздух ртом, но не отставал и не жаловался. Я слышал, как он считает про себя по-казахски, чтобы дышать ровно. Зато глаз у него и в потёмках работал лучше нашего — дважды он трогал меня за сапог и показывал вниз, где осыпь уходила в черноту, и я переставлял ногу, куда он указывал.
На полпути сорвался один из ротных — молодой, оступился на живой осыпи. Камень ушёл из-под ноги, и парень поехал вниз, в темноту, цепляясь за пустоту. Я успел только похолодеть. Но Гацоев, шедший ниже, перехватил его на излёте — вбил кулак в трещину, другой рукой поймал за ремень и держал, повиснув над чернотой, пока парень нашаривал опору. Ни звука. Ни один камень больше не покатился. Гацоев даже людей спасать умел тихо.
— Гора суетливых не любит, — выдохнул он, когда парня вытянули. — На ней есть тихие и есть мёртвые. Третьих нет.
Хасанов, уходивший вперёд, вернулся и тронул меня за плечо. Показал ладонью наверх, на полку: след. Немец сюда всё же заглядывал — не часто, но заглядывал. Значит, наверху мог сидеть секрет. Дальше пошли ещё тише.