К серому, неживому ещё рассвету мы вышли на полку под самым гребнем. Над нами, рукой подать, сидел немец — и пока не знал, что уже не один.
Рассвет пришёл со звуком. Внизу ударили миномёты Цораева — сухо, дробно, и первые мины легли по гребню, выбивая камень и дым. Тут же подхватили пулемёты, защёлкали винтовки, кто-то снизу заорал «ура» для острастки. Склон ожил, по нему пополз дым, и всё это шумело, грохотало, лезло вверх — ровно так, как немцу и полагалось ждать.
Немец ответил. Ответил он грамотно и зло. С гребня хлестнули пулемёты — не суетясь, короткими, прицельными очередями, по тем, кто высовывался. Они были выше, им было видно, и каждый, кто на склоне поднимал голову не там, тут же ее терял навсегда. Я лежал на полке сбоку и видел, как внизу, в дыму, дёрнулся и остался лежать один из наших, потом другой. Закон гор работал безотказно: кто выше — тот хозяин, и в лоб по такому склону можно гнать людей хоть до вечера, пока они не кончатся.
Но немец смотрел вниз. Весь, целиком, всеми стволами — вниз. А мы были сбоку и чуть выше, на той самой северной скале, куда, как он считал, человек пройти не может.
— Пора, — сказал я тихо.
Гацоев кивнул и пошёл первым. Над гребнем у них стоял боевой пост — двое в скальной щели, при пулемёте, прикрывали северный бок на всякий случай, без особого старания. На этот случай и был Гацоев.
Он перетёк через камни так, что я, глядя в упор, потерял его на секунду. Один из немцев что-то почуял, начал оборачиваться — и не успел. Гацоев снял его ножом снизу, под каску, и придержал, чтобы не звякнул, опуская. Второго в ту же секунду достал Хасанов — коротко, без замаха. Двое осели в щели, и пулемёт их так и остался смотреть в пустую северную тьму.
Мы перевалили гребень. Дальше была работа. Немецкие огневые сидели по фронту, лицом к склону, к Дзагоеву, спиной к нам — и мы вошли им в спину, в дым и грохот их собственного боя, за которым нас было не расслышать. Я бросил первую гранату в пулемётное гнездо, не глядя, по наитию, и оно замолчало. Колька положил длинную очередь вдоль траншеи, выкашивая тех, кто оборачивался. Калюжный бил из своего Токарева коротко и точно, как на стрельбище, выцеливая офицеров.
Немцы были хороши. Их застали врасплох, с тыла, в проигранном уже положении — а они не побежали. Они разворачивались, огрызались, дрались за каждый камень, за каждую щель в скале. Из бокового окопчика по нам ударил MP, и бил толково, прижал к земле половину группы. Я перекатился, выдернул чеку, держал лишнюю секунду и кинул так, чтобы рвануло над окопом. MP захлебнулся.
Слева, в скальной складке, держался их блиндаж — каменная нора под бревенчатым накатом, и оттуда били коротко, прицельно, не давая подняться. Лобовой там делать было нечего. Я махнул Калюжному и двоим ротным, мы обтекли складку понизу, и я закинул в нору две гранаты, одну за другой. Грохнуло глухо, повалил дым. Один немец выскочил наружу, обожжённый, без оружия, вскинул руки и заорал что-то про камрад и плен. В него стрелять не стали — сгодится в языки. Остальные из норы не вышли.
Баг шёл напролом. Он бросил миномётные плиты ещё на гребне, схватил чей-то карабин и попёр вперёд, как шёл в гору — не пригибаясь, не петляя, силой. Здоровый, страшный, он был на голову выше любого немца и казался неуязвимым просто из-за размера. Я крикнул ему — пригнись, но он не услышал.
Из дальней щели коротко простучал пулемёт. Баг качнулся, сделал ещё шаг по разгону и сел в камни. Винтовка выпала из рук. Он привалился спиной к скале, будто решил передохнуть, и больше не поднялся.
Я добил пулемётчика гранатой и пошёл дальше. Считать было некогда.
К тому времени, как фронтальная группа Дзагоева влезла наконец на гребень снизу, всё было кончено. Немцев на высоте оставалось десятка полтора, мы зажали их между собой и склоном, и они полегли почти все. Несколько человек ушли вниз, на ту сторону, прыгая по камням — их не преследовали, склон был чужой и опасный, а нам хватало своего. Но вслед постреляли, минус один.
Высота была взята. Дзагоев поднялся ко мне, тяжело дыша, обвёл взглядом гребень — дымящиеся огневые, раскиданные тела в серых накидках, наших, бредущих в дыму.
— Чисто сработали, — сказал он. — С той стороны они нас совсем не ждали.
— Не совсем чисто, — сказал я.
Он понял, кивнул. Снял фуражку, постоял.
Трофеи собирали быстро. Сняли оружие, патроны, гранаты — всё, что годилось, в горах каждый ствол на счету. Пулемёты их развернули в нашу сторону — пригодятся. Документы и бумаги, какие нашлись на офицерах, я велел собрать в мешок, для разведотдела. Снаряжение у немцев было доброе, тёплое, горное, и кое-что из него тут же пошло в дело — наверху, на голом гребне, под ветром, тёплая немецкая куртка не спрашивала, чья она была час назад.