Бага отнесли в сторону, положили под скалой, накрыли. Здоровый был, тяжёлый — тащили вчетвером. Я постоял над ним секунду и пошёл расставлять людей. Стоять было нельзя. Высоту мы взяли, но теперь нужно ее удержать.
Немцы пришли за реваншем через час. Сперва по гребню ударили их миномёты с соседней горы, потом из-за камней снизу, с той стороны, полезла пехота, накапливаясь в мёртвых зонах, грамотно, перебежками. Они хотели вернуть своё, и хотели всерьёз.
— Цораев! — заорал я. — По низине, перед гребнем, накрой!
Цораев уже работал. Он сидел на корточках за камнем, цедил поправки сквозь зубы своему расчёту, и мины его ложились ровно туда, где немец копился для броска. Я разогнал людей по гребню, развернул трофейные пулемёты вниз, и мы встретили их так, как они утром встречали нас — сверху, в упор, с готовой позиции.
Их накат захлебнулся на полпути по склону. Они залегли, потом откатились, потом полезли снова, упрямо, и снова откатились. Первый накат мы сбили, второй был злее. Цораев крикнул мне, не оборачиваясь, что мин осталось на три залпа, не больше. Три залпа он положит, а дальше — как знаешь.
Я перебегал по гребню от ствола к стволу, кидал гранаты под скалу, орал, стрелял, и в голове было пусто и звонко, как всегда в такие минуты, когда время сжимается и остаётся только то, что в трёх шагах. Где-то на краю немец просочился в мёртвую зону, под самый камень, куда миномёт уже не доставал, и полез в упор. Там дрогнули, попятились. Я метнулся туда, свалил гранатой переднего, заорал на своих матом, и край удержали — на трёх гранатах и злости.
Бочкарёв держал левый край с пулемётом. Я пробегал мимо, он что-то крикнул мне вслед — не разобрал что, но по голосу было что-то про немца и про лопату. Я махнул рукой, не оборачиваясь, и побежал дальше, на правый край, где немец поднажал.
Когда я вернулся на левый, через несколько минут, пулемёт молчал. Бочкарёв лежал за ним, навалившись грудью на приклад. Рядом возился боец, тянул его за плечо, звал. Я отодвинул бойца, сам встал к пулемёту и дал длинную по склону, по серым, что опять полезли. Договаривать было нечего и не с кем.
Контратаку мы отбили. Немец оставил на склоне своих и ушёл вниз, в камни, зализывать раны и подтягивать подкрепления. К полудню мы окончательно закрепились на высоту, тропа внизу открылась, и по ней потянулись наконец повозки с тем, ради чего всё и затевалось — с патронами и хлебом.
Я стоял на гребне, на обозначенной тремя цифрами высоте, и смотрел вверх. Туда, где за этой высотой громоздилась следующая, выше, а за ней ещё, и ещё, уходя в снег и облака, к настоящим перевалам, до которых мы пока и не добрались. Эта безымянная высота стоила нам минимум двоих, потому что о других потерях я Дзагоева пока не спросил. А там, наверху, где начинался настоящий лёд, нас ждали горы, рядом с которыми эта была разминкой.
Я снял с пулемёта руки и пошёл узнавать, сколько нас осталось.
Глава 7
На взятой высоте нас сменили на третьи сутки. Пришла пехота из резерва, влезла в наши же ячейки, и хмурый немолодой капитан принял отметку с тремя цифрами так, будто мы отдавали ему не гору, а старый долг. Держать её теперь его забота, а у нас нашлась своя.
Дзагоев вернулся из штаба к полудню, собрал взводных и без предисловий развернул карту.
— Аул помните? — спросил он. — Мёртвый, с башней. Где я велел вам каждый камень запоминать.
Я помнил.
— Немец полез, как я и говорил. Через аул, — Дзагоев провёл пальцем по карте, от перевала вниз. — Приказ: занять и держать. Держим аул — держим проход. Отдадим — немец вытечет в долину, и тогда уже не мы его считать будем, а он нас.
К аулу вышли к вечеру и заняли его без единого выстрела — немца там пока не было, только следы: он приглядывался к месту так же, как когда-то мы. Мёртвые сакли, слепые окна, осыпавшиеся кровли. Башня торчала над улочкой обломанным зубом, всё так же пробитая в боку старой пушкой. При Шамиле её взяли пушкой и терпением. Нам оставалось надеяться, что немцы решат обойтись без пушек.
Оборону мы с Дзагоевым планировали дотемна. Крайние сакли, что смотрели на подход — под огневые: камень в аршин толщиной держит пулю лучше любого бруствера. Пулемёты по флангам, с возможностью перекрестного огня. Цораев увёл миномёты за гребешок улочки, в затишек, откуда мог класть по подходу, сам оставаясь невидимым. Где камня не хватало, ковыряли окопчики. Всё как учили, только учили на равнине, а тут каждый камень норовил лечь по-своему.