— Капитан Дзагоев, — представился он, протягивая мне руку. — Командир роты. А ты, стало быть, Сидорин. Наслышан.
Рукопожатие у него было сухое и крепкое, как корень.
— Старший лейтенант Сидорин, — кивнул я. — Поступаем с группой в ваше распоряжение.
Не отпуская руки, Дзагоев прищурился:
— Говорят, вы фельдмаршала немецкого на тот свет отправили. Правда-нет?
— Особый отдел пока не решил, товарищ капитан, — улыбнулся я.
Посмеялись, капитан отпустил мою руку и принялся скручивать цигарку.
— Это правильно — начальству виднее, — иронично одобрил он. — Пока говорили — случайность. Хорошая случайность. У нас в горах говорят: барс не нарочно охотится, барс просто таким родился, — он лизнул цигарку, сунул в рот и окинул взглядом группу. — Твои, стало быть? Морские пехотинцы?
— Больше «пехотинцы», чем «морские», — скромно ответил я.
Мужики пофыркали.
— Битые, — оценил Дзагоев, и это прозвучало похвалой. — По глазам вижу — битые. Это хорошо. Битый битого издалека чует. У меня тут таких немного — больше зелень да охотники, причем — дуриком, из лесов дальневосточных, — ухмыльнулся. — Спрашивает первым делом — тигры-то есть? У них там, на востоке, откуда-то есть, оказывается, — он прикурил, затянулся, подумал. — Ну ладно, это после войны расскажу, если встретимся, а пока — будем работать, — он указал в сторону саклей. — Старшину найдете, на довольство поставит.
И, не слушая наше «так точно», командир ушел по своим делам.
Старшину мы отыскали у дальней сакли, под навесом, среди ящиков, мешков и бочек. Был он из той породы старшин, что держат роту покрепче иного командира: кряжистый, с прокуренными до желтизны усами, с цепким хозяйским глазом. Глаз этот разом пересчитал нас всех, прикинул, сколько уйдёт на нас пайка, и остался, кажется, недоволен.
— Кравчук, — буркнул он, не подавая руки, занятой замусоленной ведомостью. — Старшина роты. Сидорин, что ли? Говорили про вас, — он оглядел группу, задержался на трофейном оружии. — Битые. Это хорошо. Битый — он бережёный, лишнего не клянчит. Ставлю на котловое. Оружие, припас — после доложите, чего и сколько, под запись. Тут вам не лес, тут учёт.
Кравчук разместил нас в крайней сакле — тесно, но под крышей, с очагом. После крымских пещер, щелей и сырых землянок это были почти хоромы. Накормили из ротного котла, и накормили хорошо: всё ж таки часть регулярная, со снабжением, хоть и горным, трудным, по узким дорогам. Мои размещались, обживались, шутили — полные желудки, отдых, безопасность, свои вокруг — все это не могло не внушить давно не посещавшей нас уверенности в завтрашнем дне.
А с утра началась учеба — я ее про себя обозвал «интенсивом по войне на Кавказе». Опыт у страны колоссальный, многовековой, и, как бы ни изменилась страна после Революции, корни уходят в недра Империи.
Инструкторов было двое, но профильный — один. Лейтенант Зимин был молод, года двадцать три, с еще не успевшим обветриться и загореть в горах лицом. Планшет набит свежими, пахнущими типографской краской методичками. Прибыл к нам почти напрямую из училища для подготовки горных инструкторов. Теоретик, «пороху не нюхал», но теоретический базис обязательно нужен всегда — хотя бы чтобы не изобретать раз за разом велосипед с нуля.
Зимин вооружен новейшими теоретическими наработками Красной армии, а делиться с нами мудростью более качественно и приближенно к реальности помогает сам Дзагоев. Зимин — теоретик, капитан — практик, и вместе они являли собой отличную связку.
Зимин начал с азов — прикрепил на стену небольшие листочки с таблицами и принялся рассказывать как нужно держать дистанцию на подъеме, как ставить ногу на осыпи, как не забывать смотреть вниз, и в какой-то момент Калюжный не выдержал:
— Товарищ лейтенант, а нельзя сразу к делу? Ходить все умеют, иначе тут не сидели бы.
Зимин запнулся, порозовел. Оглядел нас — загорелые битые морды, сложенные в пирамидку у входа трофейные стволы и, надо отдать ему должное, сообразил быстро.
— Хорошо, — кивнул он. — Тогда азбуку пропустим. Пойдёте по сокращённой. Но кое-что вам, товарищи севастопольцы, всё равно внове будет. Крым — это не Кавказ.
— Повыше будет, — с улыбкой кивнул Федька.
— Красота неописуемая, — удивил вздохом Гурьев.
— А я бывал, в командировке, — вспомнил Лев. — До войны еще, тоннель строили.
— Учимся, мужики, — прервал я. — Ходить-то умеем, и что пуля сверху вниз получше летит знаем, но остальное слушаем и мотаем на ус. Мы здесь надолго, но навсегда оставаться не хочется.