Совет командиров провели короткий, в темноте, у прикрытого камнями костерка. Ситуация такая же, как у меня всегда на этой войне — мин нет, патронов в обрез, а немец собирает всё, что есть — значит, встречать надо не огнём, которого мало, а камнем и терпением, которого пока хватало. Дзагоев стянул людей с тихих флангов к тем двум-трём местам, где немец полезет наверняка, и посадил их там кулаком. Гацоева с его взводом отвёл в резерв — затыкать, где прорвётся. Цораеву велел беречь последние мины на самые густые скопления врагов.
Подбили запасы — остатки патронов, два последних диска для ДПшек и одна жалкая пачка патронов к ним. Мерзлые сухари, кусочек закаменевшего от холода сала и фляга спирта — даже «для сугреву» нельзя, не работает это, особенно перед накатом.
— Даже не знал, что тут так бывает, — Гурьев подышал на пальцы. — Может немцы с собой зиму притащили?
Немецкий снайпер никуда не делся — даже в затишье, снег и холод лежал где-то вдалеке и работал. Хорошо работал, гнида — к полудню снег ненадолго прекратился, и снайпер снял еще одного — связного, которого Дзагоев отправил ко мне. Одиночный, с той же дальней гряды, и снова наповал. Парень упал в снег, и снег вокруг него начал медленно темнеть.
— Не убирать пока, — одернул я тех, кто попытался сунуться. — Не подставляйтесь. Стемнеет — заберём.
Убирать своих на глазах у этого стрелка значило класть рядом второго.
Немцы пошли в атаку поутру, и так, что стало ясно — они собрали все, что смогли. Сперва по аулу прошлась артиллерия — не миномёты, а что-то посерьёзнее, подтянутое за ночь. Сакли вздрагивали, с кровель сыпался камень пополам со снегом, и в этом грохоте мы вжались в стены и ждали, пока их пехота полезет под прикрытием разрывов.
Один снаряд лёг точно в крайнюю саклю справа, где сидело отделение с ручным пулемётом. Стена сложилась внутрь, и когда осело, оттуда больше не стреляли. Я послал двоих откопать, кого можно. Вытащили одного, оглушённого, засыпанного по грудь; за вторым и третьим лезть было уже некогда. Правый край на минуту оголился, и я латал дыру на ходу, перекидывая туда людей с тихого фланга.
Пехота полезла — гуще прежнего, тремя волнами, по всему подходу разом, чтоб мы не знали, куда бросать последнее.
— Цораев, придержи мины! — крикнул я в затишек. — Не трать на первую волну! Жди, пока сгрудятся!
Он придержал. Пулемёты работали с флангов, винтовки били с крайних сакель, первая волна легла на подходе — но за ней шла вторая, и немец впервые за эти дни не откатывался, а пёр, переступая через своих. Колька держал середину и держал зло — свою машину он знал как рояль, бил короткими, экономил патрон. Долгая карьера второго номера смогла быстро превратить пацана в толкового пулеметчика. Первая волна докатилась в центре до крайних камней, совсем близко: я высадил в набежавших весь диск ППШ, Калюжный рядом бил из Токарева, кто-то швырнул гранату. Отбили ближних, но дальние продолжали копиться и переть.
Тогда Цораев и высыпал последнее — весь остаток разом, по распадку, где скопилась вторая волна перед броском. Рвануло густо, коротко, страшно, и вторую волну смело. А больше мин у него не было.
— Всё, командир! — долетело из затишка. — Пусто!
— Понял! — отозвался я. — Спасибо и на том! Винтовку в руки теперь, калибр поменьше, но врага косит не хуже!
— И то верно!
Тяжелее всего пришлось на левом фланге — там, где и в прошлый раз, где камень пониже и подход положе. Немец нащупал это место и полез в него всей третьей волной, упорно, не считаясь с потерями. Левый фланг держал Пузырев. Грузный, простуженный, он всю оборону сипел и поминал немца нехорошим словом, а тут вжался в свой дегтярь и бил короткими в полном соответствии с указанием «по возможности экономить патроны». Бил экономно, а жаль — его пулемет сейчас был главной преградой на этом направлении. Гурьев с Гнатюком кидали гранаты, помогая ему, Калюжный бил с фланга, но узел завязался на Пузырёве, и все это понимали.
Он выкосил первых, кто добрался до камней, срезал вторых, дал роте те минуты, за которые мы успели перебросить людей на опасный край. А потом его дегтярь замолчал.
Я обернулся на тишину. Пузырёв лежал за пулемётом, ткнувшись лицом в снег у казённика, и снег под ним таял. Гнатюк, огромный, подхватил его дегтярь, будто игрушку, и дал длинную по тем, кто уже лез через камни, и левый край устоял. А Пузырёва оттащили за сакли, в затишек, только когда отбили и эту волну. Не будет больше болеть.