Бронетранспортёр приткнулся, не доехав до портала полусотни метров, и замер. Из легковушки выбрался офицер, поглядел на тоннель, на отсутствие часового — и не двинулся дальше. Что-то бросил своим, и по колонне пробежало движение: моторы не глушили, стволы повело по склонам.
— Учуял, — догадался Калюжный. — Часового нет. Он и насторожился.
Жалко, что не сунулись, но ожидаемо — немцы не дураки, и пустой пост перед темным, простреливаемым насквозь и удобным для минирования тоннелем, очевидно, заставит насторожиться любого.
Помедлив, от колонны отделились двое — пешие, с автоматами наизготовку — и осторожно двинулись к чёрной арке. Проверить. Разведать, прежде чем гнать в дыру машины. Двое егерей дошли до арки, помялись на пороге — темнота тоннеля и им была не по душе — и шагнули внутрь.
— Всё, — решил я. — Щас увидят заклад, орать начнут. Давай, Лев, хоть этих накроем.
Лев секунду не шевелился. Потом положил обе руки на ручку машинки, поглядел вниз, на чёрную дыру, которую два года прорубал в горе, выгрызая путь для людей и жизни, и не стал отводить глаз.
— После войны жить так, — прошептал он сам себе. — Чтобы не пришлось ломать то, что строил сам.
И крутанул ручку.
Гора ахнула. Из обоих порталов хлестнуло пылью, каменной крошкой и дымом, свод в глубине просел, дрогнул — и сложился, и с грохотом, от которого качнулся склон под нами, тоннель осел сам в себя. Там, под тысячами тонн камня, остались двое немцев, которых мы не знали, и два года Львовой работы.
Когда пыль улеглась, на месте входа лежала осыпь. Гора закрылась. Пути через хребет больше не было. Караван с той стороны потоптался, пострелял для острастки по склонам — наугад, никого не задев — развернулся и ушёл обратно. Целый. Большая добыча укатила из-под носа, оставив нам два трупа под завалом и закрытую дорогу.
— Ушли, — Калюжный сплюнул. — Весь огород — ради двух пеших да кучи щебня.
— Не ради них, — отозвался я. — Ради дороги. Дорогу закрыли — значит, не зря. Немец теперь в обход попрётся, лишний день потеряет, а этот день кому-то из наших, может, жизнь спасет.
Говорил я правильные вещи, и сам в них верил, но на душе всё равно было погано.
Назад шли молча. Лев отстал, брёл в хвосте, и раз, обернувшись, я увидел, как он остановился на перевале и долго глядел назад — туда, где вместо чёрной арки его тоннеля белела теперь осыпь под снегом. Окликать я не стал. Пусть попрощается.
На базе он сдал остаток взрывчатки старшине, отчитался Дзагоеву коротко и по делу — обрушен, дорога закрыта — и ушёл к себе. Вечером сидел один, протирал и без того чистые очки, в общий разговор не лез. Мужики его не трогали: каждый понимал, что человек нынче похоронил не немцев, а кусок себя.
Я подсел к нему уже затемно, молча протянул кисет. Он свернул, прикурил, затянулся.
— Ничего, Лева, — попытался я. — Отстроишь после войны. Новый, лучше прежнего.
— Отстрою, — согласился он тихо, глядя в огонь. — Если доживу. И если после войны будут ещё строить, а не только ломать, — он помолчал и добавил — Хочется верить, что будут.
Глава 11
Отдохнуть после тоннеля толком не дали. По сути-то и не от чего отдыхать было, но это — другой вопрос, а Дзагоева снова выдернули в штаб. Он вернулся оттуда чернее обычного, а следом за ним, на второй машине, приехал Тимаков — тот самый начальник разведки, что когда-то гнал нас брать безымянную высоту в лоб. С тех пор он не переменился ни на волос, зато обрел подполковничье звание — полагаю, за ту эпичную битву за аул.
— Крепость, — без предисловий начал он, разложив на камне карту и аэрофотоснимок. — Вот здесь, на выходе из ущелья. Немец сел в неё и запер дорогу. Пока сидит — мы через это ущелье не пройдём, а нам через него надо. Взять. Сроку — двое суток.
Я поглядел на снимок и не сразу понял, что вижу. Не форт, не дот — скала. Отвесная стена в полгоры, а в ней, если приглядеться, чернели правильной, не природной формы, рукотворные провалы: бойницы, входы, лазы. Кто-то давным-давно врубил в этот отвес казематы, галереи, ходы, и получилась крепость, которую не обойти и не объехать — только взять, если сумеешь на неё влезть.
— Весёлое место, — обронил Калюжный, заглянув через плечо.
— Проверим, — хмыкнул я.
Смотреть крепость поехали втроём: я, Дзагоев и Гацоев. Залегли на дальнем отроге, приникли к биноклям, и чем дольше я смотрел, тем меньше мне нравилось. Крепость сидела в отвесе так, что снизу к ней вела одна-единственная тропа — узкая, простреливаемая насквозь, вьющаяся по голой стене. По ней и ходили немцы, мелкие фигурки, спокойно, по-хозяйски: они знали, что тут их не достать. Бойницы смотрели на тропу и на подход, пулемёты держали каждый метр.