Я не очень понял, причем здесь Прометей, но с сутью не спорил — горы нужно уважать, потому что иначе останешься еще одним отполированным ветрами костяком на склонах.
С нами училось несколько бойцов из свежего пополнения. Им поблажек за наличие горного опыта не дали — нет их у них. Зимин гонял их с утроенной силой, а Дзагоев не ленился накидывать сверху.
Среди новичков был степняк-казах. Ему было тяжело — высота давила, на подъемах он задыхался, Зимин рассказывал о горной болезни и о том, что торопиться не надо, а бойцы и сам казах упражнялись в остроумии — распределили же, блин.
Проблемы с торопливостью были и у другого — русского конопатого пацана, до боли напоминающего Сашку. Этот на третий день умудрился неудачно упасть и потянуть запястье. Дзагоев отвел его в сторонку, о чем-то тихо поговорил пару минут, и с тех пор пацан не торопился, почему-то опасливо вжимая голову в плечи каждый раз, когда Дзагоев прямо на него смотрел.
Дни в учебе, быте, сытной кормежке и прочем летели быстро. Группа осваивалась хорошо, добирая то, чего не дал нам Крым, а новички осваивали азы и переходили к «середине».
На исходе четвёртого дня, под вечер, когда я валялся на койке и сыто отдувался после ужина, меня отыскал старшина Кравчук — сумрачный, как всегда, будто я лично у него из котла таскал.
— Завтра построение, товарищ старший лейтенант, — сказал он. — С утра. Форма одежды — парадная. Начальство из дивизии пожалует, — помолчал, пожевал ус. — Награждать кого-то приедут. Что-то подсказывает — тебя.
— Возможно, — пожал я плечами. — Спасибо, товарищ старшина.
Кравчук хмыкнул, ушел по своим делам, а я посмотрел в окошко. Темнеет.
Глава 2
Ветер из ущелья дул ровно и монотонно, играя натянутым на высоком дереве кумачом. Стяг то опадал вдоль древка, обвисал тряпкой, то вдруг наливался ветром, расправлялся во всю ширь и бился над строем как живой. Когда из-за хребта, через тучи, пробивалось солнце, золото на полотнище вспыхивало и гасло, едва ветер заваливал знамя набок.
Рота выстроилась на ровной площадке между саклями и обрывом — на единственном месте, где можно было поставить людей в две шеренги, не загоняя на склон. Утро выдалось холодное. От дыхания шёл пар, который ветер подхватывал и уносил в обрыв. Бойцы кутались в шинели, переступали с ноги на ногу, дышали на руки и зябко прятали подбородки в воротники.
Я стоял перед строем, лицом к нему, и оглядывал роту. Всю я её ещё не знал — сто с лишним человек, большую часть знаю пока только в лицо, да и то приблизительно. Это старослужащих, а с зеленью благодаря курсам мы познакомиться успели более-менее.
Вон конопатый Поляков, в шинели не по росту, тянет шею и пялится на знамя, любуясь игрой света на золоте с красным. Тот самый, который торопился и суетился, покуда Дзагоев его не осадил. Будь конопатый постарше, я бы его и не запомнил, но на Сашку похож больше, чем мне бы хотелось.
Рядом — Аман, казах-степняк, скуластый, узкоглазый. Стоял неподвижно, словно каменный, и только глаза ходили за полотнищем туда-сюда. Высота хреново дается, но привыкнет, а великолепное зрение и глазомер — на занятиях приметил — останутся.
Грузного пулемётчика в заднем ряду звали Пузырёв. Не салага, старожил — запомнился потому, что пулеметчик всегда запоминается. Стоит, перетаптывается с ноги на ногу и время от времени вытирает нос — простудился немного.
А в первой шеренге тщетно пытался стоять смирно подвижный, вёрткий боец по фамилии Чиж — чесал нос, шмыгал, тёр щёку. Мелкий, юркий, на ученьях по отвесной скале шёл, что муха по стене — такому в разведке цены не будет, если «юркость» в расположении перед выходом на дело оставлять.
Полноформатного оркестра у нас здесь нет, но это не помешало поскрести по сусекам и собрать солянку. Один боец с помятой трубой, рядом — гармонист, а третий будет стучать обмотанной тряпкой палкой по пустому бачку. Та еще симфония будет, зато громкая и от всей души!