— При царе как-то потише тарахтело.
— Так автоматы, — развел я руками.
Дед покачал головой:
— Та я не о том.
— А о чем?
Пантелей отмахнулся, и я не стал спрашивать второй раз.
Глава 16
Дзагоев собрал нас в землянке за полночь, когда бугор с разбитой церковью на окраине уже вторые сутки сидел занозой в коллективной жопе полка. Немец взял его днём, малой кровью, и с тех пор оттуда, с полуобрушенной колокольни, корректировал арту так, что по нашему сектору нельзя было пройти в рост. Хуже того — бугор нависал над левым флангом полка, и пока он был у немца, весь фланг висел на волоске.
— В лоб не пойдём, — майор ткнул карандашом в схему. — В лоб положим роту и не возьмём: склон голый, сверху пулемёты, подходы пристреляны. Штаб дал добро на любые хитрости, но бугор надо вернуть до рассвета. Штурмгруппа — твоя, капитан. Я держу связь со штабом и резерв на подхвате.
Я нагнулся над схемой. Днём наши наблюдатели насмотрели на бугре немного: пулемёт в проломе паперти, второй — выше, у колокольни, наблюдателя на самом верху, который управлял огнём. Подходы с трёх сторон открытые, простреливаемые. С четвёртой, с тыла — обрыв и обрушенная стена церкви, откуда немец нас не ждал, потому что нормальный человек оттуда не полезет.
— Полезем оттуда, где не ждут, — я постучал ногтем по обрыву. — Сколько людей брать?
— Сколько нужно, столько и бери. Только помни — к свету на бугре должны сидеть мы, а не они.
Состав почти классический. Аман хорошо видит в потемках. Гацоева с Гурьевым на случай тихого снятия часовых. Цепкого альпиниста Чижа — на отвес, куда неподготовленный человек не залезет. Калюжный за мной в любую задницу лезет по умолчанию, потому что побратим. Хасанова с оптикой посажу подальше — к рассвету пригодится. Цораев с расчётом и матчастью пойдет следом, потому что позиция на бугре отличная. Дальше — дед Пантелей, потому что сильно просился, а я знаю — обузой старик не будет. Еще — отделение Кольки и десяток сборной солянки из «стариков».
Перед выходом я собрал всех, у кого горела хоть искра нетерпения, и остудил:
— Слушать сюда. В темноте своего от чужого не отличишь, пока не поздно. На левый рукав белые повязки надеваем, у всех проверю лично. Пароль — «Терек», отзыв — «Дон». Реагировать быстро, мать вашу, потому что тупить и переспрашивать в нашей ситуации нельзя. Всё, что брякает, — примотать, снять, оставить. Идём парами, пара друг друга не теряет. Кто отобьётся — сам виноват, искать не будем.
— А если немец повязку нацепит? — подал голос кто-то из молодых.
— Тогда спросишь у него пароль, — хмыкнул Гурьев, не поднимая головы от ножа. — Он тебе на чистом русском и ответит.
Молодые нервно похмыкали. Колька рядом строил своё отделение — тех самых салажат из пополнения, с которыми возился вторую неделю — и повторял им вполголоса всё то, что я вбивал группе: держаться пар, не отрываться, повязку не терять. Самому мелкому, белобрысому Сеньке, у которого винтовка была чуть не выше его самого, он поправил ремень и хлопнул по загривку:
— За мной держись и делай как я. Понял? Не геройствуй, просто рядом будь.
Преемственность. И гоняет своих всерьез — не только сейчас, а так сказать глобально.
— Понял, дядь Коль, — серьёзно кивнул тот, и мужики вокруг заулыбались этому «дядь Коль».
Вышли в глухой час, когда ночь самая чёрная. Аман тёк впереди, и мы за ним — по руслу пересохшего ручья, по мёртвым зонам, которые он читал, как по писаному. Мороз стоял такой, что дыхание оседало инеем на воротнике, и снег под ногами, казалось, скрипел так, что было слышно и в Берлине. Ерунда — я даже сердце свое громче слышу, чем этот снег, а про дыхание штурмовой группы и тем более стук далекого чужого пулемета и говорить нечего.
Разок над бугром с шипением взмыла осветительная ракета, и мы попадали в снег, вжались, замерли. Белый мертвенный свет пополз по нам, по камням, по вытянутым дрожащим теням, и я лежал, не дыша, вжимаясь щекой в наст, пока он не догорел. Погасла — и темнота ударила по глазам плотнее прежнего. Аман выждал, поднял руку, и мы двинулись дальше.
У самого подножия он снова замер, показал два пальца и чуть вправо. Немецкая пара шла нам наперерез — смена или обход — и мы вжались за камни, пропуская её мимо. Двое прошли шагах в десяти, переговариваясь вполголоса, зевая, не чуя нас — один поскрипывал сапогами, другой шмыгал носом. Прошли. Мы выдохнули и поползли дальше.
Боевое охранение немец выставил у подножия, в старой воронке. Двое. Гацоев с Гурьевым ушли в темноту настолько беззвучно, насколько позволял снег, и через минуту вынырнули обратно, протирая лезвия снегом. Воронка молчала, мы пошли дальше.