Пока была передышка, я прошёл по линии — поглядеть, где тонко. Колька держал свой край, самый тяжёлый, тот, откуда немец лез настырнее всего. Я слышал его сквозь звон в ушах — севший, злой, но упрямый голос: «Не части! Подпускай! По вспышке бей, по вспышке!». Их там оставалось меньше, чем в начале ночи — я отметил это краем сознания, мельком, и побежал дальше, туда, где снова закипало, не успев ни пересчитать их, ни понять, скольких уже нет — край держится, а с остальным разберемся потом.
Уже перед рассветом, немец полез ещё раз — устало, но упрямо, зная, что времени у него в обрез. Гранат не было вовсе. Мы встретили его тем, что осталось: последними патронами, штыками, камнями, голыми руками. Пантелей свалил полезшего прикладом, крякнул, выругался на больные локти, перезарядил. Кто-то из молодых заорал дурным, срывающимся голосом и всадил штык в немца, переваливавшегося через камни. Отбились и на этот раз — на зубах, на злости, на том, что отступать было некуда.
К рассвету, когда небо на востоке из чёрного стало сизым и тени обрели края, стало понятно — как минимум сегодня немцы нас отсюда не выбьют. Хасанов, выждавший свой час, лёг с винтовкой Журавлёва и заработал ровно, редко: он снимал тех, кто высовывался командовать, гасил их одного за другим, мы помогали, растягивая остатки патронов, и это сильно подкосило энтузиазм нацистов — они откатились в овраг, оставив своих на склоне, и больше не пытались.
Подошла смена — стрелковая рота полка — закрепились, поволокли наверх пулемёты, растащили по щелям запас патронов. Я стоял на изуродованном пулями и осколками камне у колокольни, чёрный, оглохший, усталый, и смотрел, как встаёт над Кавказом мутное зимнее солнце. Взяли и удержали. Немцу выбили ещё зуб, левый фланг полка больше не висел на волоске. Радости не было — только знакомая свинцовая тяжесть, что приходит, когда отпускает.
Дзагоев поднялся на бугор с первой сменой, оглядел руины, битый камень, немцев на склоне, наших по щелям. Постоял, кивнул сам себе.
— Взяли, — произнёс он негромко. — И удержали. Гуров будет доволен, фланг ему развязали, — он глянул на меня. — Потери?
— Считаем ещё, товарищ майор, — отозвался я, и по тому, как он поджал губы, понял: он и без счёта видит, что дорого.
Чижа нашли под колокольней, в снегу. Хороший был альпинист, до последнего лез туда, куда другой бы не сунулся. Нашли и других. Отделение Кольки полегло целиком. Все его салажата, за которых ему впервые в жизни пришлось отвечать, остались на этом бугре. Их выносили одного за другим и клали в ряд у паперти. Белобрысого Сеньку, которому Колька передал мое давнее «за мной держись», принесли последним.
Колька стоял в стороне, у стены, и молчал. Не плакал, не ругался — смотрел, как их укладывают, и по лицу его, серому, застывшему, я читал всё, чего он не говорил. Он считал, что это он их положил. Что если бы командовал получше, если бы был не вчерашним ефрейтором с кривыми лычками, а настоящим, умелым командиром — они были бы живы.
Я подошёл, встал рядом.
— Понимаю, Коль, — положил пацану руку на плечо. — Помнишь, сколько нас было там, в Севастополе? Самый опасный край держали, и — удержали.
Колька сбросил мою руку с плеча и огрызнулся:
— Сам знаю.
Голос был чужой — ровный, взрослый, без единой мальчишеской нотки.
Глава 17
Смену на бугор прислали на второй день. Немцы смирились, не лезли, а мы отошли на окраины села, где было относительно спокойно, что в нашей ситуации приравнивается практически к отдыху в тылу.
Первым делом неплохо промерзшие мы конечно же отправились в баню — в уцелевшей хате поставили бочку, натопили в ней снега, затянули окна брезентом и как следует раскочегарили. Заходили мы в нее грязные, пропитавшиеся гарью, кровью и заиндевевшие, а через пару десятков минут, сдобренных уханьем и ударами эрзац-веников, выбегали и падали в снег совершенно чистыми и распаренными докрасна.
Потом был сон — долгий, глубокий, без снов — и горячее из котла погуще: Федька наш курсы старшин еще не прошел, но коррумпировать поваров уже научился в совершенстве. Где-то на третьей ложке на души снизошел особый тыловой покой: над головой — крыша, под боком — печь, а до немца километры. Рота отходила, сытые и выспавшиеся мужики травили байки, подкалывали друг дружку и вспоминали «битву за бугор» так же, как и все другие, которые получилось пережить.