К полудню из-за домов напротив выползли две самоходки и стали бить прямой наводкой по нашим этажам. Сидеть в доме под таким огнем удовольствие на любителя — снаряд входит в стену, и целый угол комнаты складывается внутрь, погребая тех, кто не успел отскочить. Первый же выстрел обрушил простенок на втором этаже и завалил пулемётный расчёт, который мы судорожно откапывали под новыми разрывами. Одну самоходку достал из окна расчёт с противотанковым ружьём — в борт, под рубку, она задымила и встала. Вторая тут же всадила снаряд в это окно, и расчёта не стало. Под прикрытием брони пехота лезла злее, и следующий час мы почти не могли поднять головы.
Одна самоходка обнаглела — подползла вплотную к стене, чтобы бить в упор, и встала под самыми окнами, задрав рубку. Зря встала. Со второго этажа Гурьев уронил ей на моторную решётку связку гранат, точно, как гирю в колодец. Рвануло, потянуло дымом, машина дёрнулась и заглохла под стеной, а экипаж, полезший из люков, мы посекли сверху, не дав отбежать.
Патроны кончались по всей линии, а подтащить их можно было только через простреливаемый коридор первого этажа. Бросили жребий, честь выпала салажатам.
— Не добежите — все поляжем, — вдохновил я их на подвиг.
Пацаны посмотрели на коридор, на ящики, побелели — и рванули со всех ног. Немцы этого ждали, начали бить длинными, пули высекали крошку у самых ног, но пацаны смогли проскочить — свалились к нам с ящиками, живые и трясущиеся.
— Герои! — выставил я им оценку.
Следующий немецкий бросок оказался хитрее. Через улицу вдруг потянуло белым: они поставил дымы, чтобы перейти открытое место. Дым забил окна, застлал мостовую, и мы перестали видеть дальше двух шагов. Стрелять пришлось наугад, по звуку, по топоту в белой мути, и мы поняли, что немцы дошли только когда они полезли в окна прямо из дыма, в упор. Началась свалка вслепую, в дыму и грохоте, и несколько долгих минут никто не понимал, кто держит комнату. Дым осел — немца в доме уже не было, откатился, а на полу вперемешку остались и наши, и чужие.
В короткое затишье, когда немец откатился перевести дух, рыжий Пашка, зелёный балагур из соседнего взвода, весёлый конопатый парень, высунулся из-за стены, снял с мертвого немца флягу, вернулся, понюхал.
— Шнапс! — объявил он. — Раз шнапс пошел, значит почти победа!
Мужики засмеялись, кто-то потянулся к фляге. Через минуту, когда Пашка перебегал к соседнему окну, его достала пуля из пролома напротив — тот самый хороший стрелок — и парень упал, не выпустив фляги, и больше не встал. Смех оборвался.
Один из немецких бросков через улицу принял на себя Колька. Он засел с пулемётом в окне на своём остром краю — вспомнил, видно, что до сержантских лычек был вторым номером, а потом и первым — и, когда немец пошёл через открытое, положил его длинными, меткими очередями, не давая подняться. Салаги подавали ему диски, а он бил и бил, стиснув зубы, и уложил перед своим окном едва ли не взвод. Тот край, за который я боялся больше всего, он держал как влитой.
На главной лестнице углового дома немец в какой-то момент попёр сверху вниз разом, целой группой — решил сбросить нас с первого этажа и закрепить за собой весь дом. На узком пролёте, где не развернуться и не отскочить, началась настоящая рукопашная: прикладами, ножами, кулаками, всем, что под руку. Я оказался в этой каше плечом к плечу с Пантелеем и Гурьевым. Гурьев бил ножом снизу вверх, коротко и страшно, Пантелей орудовал прикладом карабина, как дубиной, без всякой стариковской немощи, я вцепился в чьё-то горло, повалил, добил чужим же штык-ножом.
Кризис пришёл к трём часам. Немец продавил стык между нашими домами, вбил клин в подвал соседнего и стал растекаться оттуда по этажам, заходя нам за спину. Ещё немного — и он рассёк бы оборону надвое, и тогда оба дома посыпались бы один за другим.
— За мной! — я собрал всех, кто был под рукой: десяток бойцов, Гурьева, Пантелея — и повёл вниз, в подвал соседнего дома, выбивать немца обратно.
В подвале было темно, тесно и страшно. Мы дрались в чёрных коридорах на ощупь, по вспышкам, гранатами и ножами, в дыму и забивавшей глотку кирпичной пыли. Я разрядил диск, дальше бил прикладом и штыком. Кто-то навалился в темноте — я успел рвануть его на себя и под нож, и только по запаху чужого табака понял, что немец, а не свой. Гурьев работал рядом, Пантелей держался вплотную, и спокойствие старика в чёрной мясорубке помогало нам всем. Мы выдавили немца из подвала, законопатили пролом, восстановили стык. Двоих наших там оставили — одного я в темноте так и не разглядел, второго вытаскивали уже мёртвым. Считать было некогда.