— Антисоветчик, а мужик был что надо, — заявил Гурьев.
— Та шо там «советчик» — «не советчик», на зависть молодым воевал, — согласился Калюжный.
— Прикладом машет, — ухмыльнулся Хасанов. — А треск от локтей аж до Урала!
Уважительно посмеялись — крепок был дед, реально на зависть многим. Я взял горсть холодной земли, бросил в могилу:
— Прощайте, мужики.
Другие сделали так же. В конце подошел Боровой. Я стоял чуть в стороне и видел, как политрук подошёл к краю, постоял над телом деда, а потом молча, ни на кого не глядя, достал из планшета и положил Пантелею на грудь, вниз, на комья земли, не шибко толстую пачку бумаг. Я краем глаза выхватил обрывки строчек на верхнем листе: «…ведёт антисоветские разговоры…», «…монархист, открыто жалеет о царе…», «…сомневается в командовании, разлагает молодых…», и ещё, и ещё, разными почерками, за разными подписями.
Доносы, которым Боровой не дал хода. Может и дал бы, но — потом, когда заметать дедов характер под ковер под предлогом необходимости держать Орджоникидзе стало бы дальше невозможно. Но — не дал, и теперь они уходят в земля вместе с сильно ностальгирующим по своей молодости Пантелеем.
Боровой выпрямился, отряхнул руки, встретился со мной взглядом на одно короткое мгновение и пошёл прочь, ровный, застёгнутый на все пуговицы. Я смотрел ему вслед и думал о том, что в масштабах фронта не знаю, но лично мне с политруками с самого начала везло.
Могилу засыпали. Кто-то воткнул в изголовье дощечку. Орджоникидзе выстоял. Немец покатился назад, а нам предстояло идти за ним.
Глава 20
Немцы уходили, фронт на нашем участке замер, и роту отвели в ближний тыл — в такое же разбитое село, как десяток тех, через которые мы прошли, только теперь было по-настоящему тихо. Настолько, что можно выдохнуть, встать в полный рост, развести огонь и не прислушиваться в ожидании свиста снарядов.
Рота поредела так, что я старался не смотреть на строй целиком — смотрел на людей поодиночке. Как и всегда. Как привык еще там.
Первые дни ушли на то, без чего человек на войне перестаёт быть человеком: помылись, отоспались, отъелись горячим из полнехоньких, жирных котлов, зашили и залатали, что могли. Пополнение пришло на второй день — им с нами придется гнать немца до победного конца. Колька принял часть из них в свой взвод, оглядел так, будто прикидывал, скольких сумеет провести через первый бой живыми, тряхнул головой и молча повёл показывать, где что.
Один из новеньких отличался — пока остальные жались друг к дружке и таращились на нацепленные старожилами и мной награды, этот стоял спокойно, лениво и цепко сканируя окружающее пространство с предельно независимой, но в рамках устава, рожей. Мелкий, жилистый, руки узкие, пальцы длинные и чуткие — не крестьянские и не рабочие, а какие-то отдельно живущие.
Минут через десять Антонов из третьего взвода бросил клич — пропал кисет. Ухмыльнувшись, длиннопальцевый вразвалочку подошел к нему и протянул пропажу:
— Вон там нашел, — кивнул куда-то за спину. — Твой?
— Мой, — подозрительно посмотрел на него Антонов.
— Не теряй больше, — щербато улыбнулся подозрительный новенький.
Все встало на свои места, я подошел к нему:
— Вор?
— Честный бродяга, товарищ командир, — шаркнул тот ножкой.
— У своих только крысы воруют, так? — посмотрел я ему в глаза.
Озарив деревню улыбкой, он кивнул:
— Совершенно верно, товарищ командир! Если бы не опомнился — подкинул бы обратно в карман тихонько. Так, от скуки.
— Зовут как?
— Филька Сивый в миру. Но лучше — Лунарь.
— При луне? — догадался я.
— При луне, товарищ командир. Форточник я. По окошкам, по этажам, где повыше да потемнее. С пяти лет при деле, как воры на вокзале сироту подобрали, так и пошло.
Не рисуется и не стыдится — просто излагает специфическое портфолио.
— Значит, ты бывший штрафник и есть, — вспомнил я документы.
— Кровью искупил, товарищ командир, — почти без иронии козырнул он. — Разрешите собирать честно добытые в бою трофеи?
— Куда без этого. Только поглядывай, чтобы никто ничего не терял — народ порой рассеянный бывает, — выдал я ему напутствие.
Жизнь понемногу возвращалась в свою колею — в ту нехитрую колею, что складывается у солдата в затишье. По вечерам в самой большой хате резались в карты и в домино, спорили, травили байки, и байки эти с каждым пересказом обрастали такими подробностями, что за неделю оборона бугра превратилась в эпос, а сам рассказчик — в былинного героя. Кто-то чинил у печки сапоги, свои и чужие, и брал за работу табаком. Кто-то писал письма, слюнявя карандаш и мучаясь над каждым словом. Кто-то просто спал по пятнадцать часов кряду, отсыпаясь за все бессонные ночи разом. Мелочь, ерунда — а из этой ерунды и складывается то, ради чего человек хочет жить дальше.