— Он за нами пришел, — прошептал Гурьев.
— Ты-то куда, бычара тупорогий⁈ — взорвался я. — Эти, молодые, хер с ними, они в штаны сраться не отучились, но ты-то, мать твою, с пулеметом по горам крымским скакал!
Гурьев вжал голову в плечи и как пацан начал заливаться краской.
— Прорывались, мать твою! — продолжил орать я. — Через кольцо, сука, без патронов, с голодухи!
Кто-то из бойцов взял тот ножик, повертел, стал считать зарубки вслух, и над окопом снова пополз этот тоскливый, обречённый шёпоток: сколько же он наших положил, да разве такого достанешь, да мы для него как в тире… Молодой салажонок рядом побледнел и мелко крестился, уставившись на нож, как на гадюку.
Вот тут меня и переклинило.
— А ну дай сюда! — я выдернул ножик, швырнул его в снег.
Повернувшись к тому, кто громче всех ныл про «в тире» — здоровому лбу, который пришел к нам в декабре — я от всей души втащил ему кулаком в рожу. Он сел в снег, хлопая глазами. Я сдёрнул с его плеча винтовку, поднял над головой, ткнул пальцем в приклад.
— Гляньте сюда все! — заорал я на весь окоп. — Тут зарубок два десятка! Это чьи? Это его, вот этого героя, что сейчас сопли пускал! Так он что, тоже колдун⁈ Тоже через стены видит⁈
Я прошёлся вдоль окопа, раздавая оплеухи самым жалким, хватая винтовки у бойцов, показывая приклады — и почти на каждом были зарубки, у кого пять, у кого десять, у кого больше.
— И у тебя! И у тебя! На круг тут пара сотен наберётся, если сложить! Так вы что же, все двести немцев наколдовали⁈ Или всё-таки настреляли, руками, глазами, как люди⁈ Вы че, ягнята беспомощные, чтоб одного стрелка бояться⁈ Вы — воины, мля!!! Ишь ты, сука, «за нами прише-е-ел…», — передразнил. — С запада шмаляет, бараны вы тупорылые! Какой нахер «пришел», если он роняя кал со своим херовым Вермахтом от нас сваливает⁈ Ну-ка яйца в кулак собрали!!!
Устыдившаяся позиция молчала. Здоровый лоб утёр кровь с губы и полез поднимать из снега свою винтовку. Ни черта я, конечно, этим ором мифа из них до конца не выбил — страх такая штука, кулаком не вышибешь — но панику сбил, и то дело: люди подобрались, перестали трястись, начали хотя бы огрызаться в ответ. Уже не стадо.
Хасанов всё это время молчал в стороне, а потом подобрал из снега тот брошенный ножик, повертел.
— Свиделись, — проговорил он тихо, не мне, а самому себе. — Ну, здравствуй.
Вот у него с немцем был не миф — у него был счёт. И с этого часа началась их дуэль. Хасанов принял вызов молча, всем существом. Он перестал спать нормально, перестал есть с нами у котла — он теперь жил на позиции, с винтовкой, изучая тот берег час за часом, запоминая каждое окно, каждый пролом, каждую тень. Контрснайперская работа — это не стрельба, это терпение и голова: не подставиться, обмануть, вычислить, где враг устроит лёжку сегодня, и оказаться там, где он не ждёт. Хасанов знал это ремесло, а теперь пытался применить на практике.
Он выкладывал на бруствере каску на палке, чуть двигал её, будто высунулся человек — и ждал, не клюнет ли немец, не выдаст ли себя выстрелом. Он менял позицию по десять раз на дню, никогда не бил дважды из одного окна, уходил в тень, стрелял из глубины комнаты, чтобы вспышку не было видно. Он думал за двоих — за себя и за немца — пытаясь влезть тому в голову, угадать, где немец ляжет завтра, куда переберётся, какую приманку сочтёт настоящей.
Я был рядом, помогал чем мог — второй парой глаз, приманкой, разговором — но понимал ясно: это не моя дуэль. Это дуэль Равиля. За Журавлёва, чью винтовку он держал в руках. За Амана, которого снял такой же дальний выстрел. За всех, кого выбил из нас пролом напротив там, в городе. Я мог быть при нём, но выйти за него не мог — в этом деле каждый за себя.
Первый ход Хасанов выиграл терпением. Он двое суток караулил одно окно на том берегу, из которого, по его расчёту, немцу удобнее всего было следить за нашим левым флангом. Двое суток — почти не шевелясь, пропуская еду и сон. На третьи в том окне мелькнула тень: немецкий наблюдатель, что работал на Грубера, его глаза, высунулся на секунду сменить место. Хасанову хватило этой секунды. Один выстрел — и на том берегу стало на одного корректировщика меньше. Но самого Грубера Хасанов не достал: тот не подставился ни на миг, а под вечер, будто в насмешку, положил у нас ещё одного — показал, что жив, что рядом, что игра только началась.