Мы рванули через проход. Гурьев на бегу швырнул последнюю гранату за спину, в самую гущу — рвануло, заорали, погоня сбилась, и этого хватило: проскочили стык и вывалились на нейтралку, к своим.
Хасанов прикрывал отход, и у самого стыка ошибся. Вместо того чтобы отсекать погоню, он замер на позиции, приник к оптике и повел стволом по тому берегу. Уже не прикрывал — охотился и чуть не доохотился: из тумана пришел выстрел, один, сбил с Равиля шапку и прошел в волоске от виска.
— Назад, мать твою! — заорал я.
Он отполз. Уже на нашей стороне я взял его за грудки:
— Тебе что было приказано? Отход прикрывать! А ты токовать уселся, глухарь! Тебя только что на палец не располовинило!
— Не располовинило же, — Равиль крутил в руках шапку с аккуратной дыркой.
— Сдай назад. Остынь. Это приказ.
Он промолчал. Так промолчал, что яснее любого ответа: не остынет. И злой был не на себя — на то, что немец опять оказался быстрее. Не испугался, а раззадорился. Вот это было хуже всего. А что сделаешь? На другой участок переводить? Ладно, попробую еще немного повразумлять.
Писаря разговорил Лев — вежливо, по-немецки, с извинениями за грамматику. От такой вежливости писарь поплыл окончательно и выложил все, что знал, и еще немного сверху. Выходило, что стоять насмерть на нашем участке немец не собирался: тянул время заслонами и готовил отход на новый рубеж. Для наступления — лучше не придумаешь.
Документы ушли наверх в тот же день. Одинцов, говорят, остался доволен: взяли ровно то, что нужно, и ровно перед тем, как понадобилось. Вечером я чистил автомат и косился на Хасанова. Он сидел в стороне со своей пробитой шапкой и мерил дырку пальцем. Снова и снова. Прикидывал миллиметры.
Глава 23
В наступление пошли через два дня. Добытые нами бумаги легли куда надо: полк ударил там, где немец не успел закрепиться, продавил его с рубежа и погнал. Мы шли вперед, и это было непривычно и хорошо — не отбиваться, а гнать.
Легко при этом не было. Немец бросал заслоны на каждом удобном рубеже — мосты, высотки, деревни — и каждый приходилось выковыривать, теряя людей. Рота работала как привыкла: Гацоев искал обходы, Лунарь лез в окна, Гурьев резал часовых, Цораев отправлял мины куда покажу, а я вел и командовал.
Один заслон запомнился — немец засел в каменной мельнице над речкой и запер переправу, нервно огрызаясь длинными очередями на все, что шевелилось на берегу. В лоб — полроты положить, в обход мешает ледяная вода в реке, которая за пару минут высосет всё тепло, а с ним и жизнь.
— Ну его нахер, мужики, — принял я разумное командирское решение.
На следующий день мы с комфортом разместились на холме и в бинокли и оптику полюбовались, как мельницу превращает в пыль наша артиллерия.
— Всегда б так, — удовлетворенно крякнул Гурьев.
— Ломать — не строить, — взгрустнул Лев.
— Мельницу построить проще, чем человека вырастить, — поспорил Колька.
— Все равно устаревающая технология, — заметил я. — Щас элеваторы и заводы мукомольные в моде будут.
— Ты ж городской, — прищурился на меня Калюжный.
— Потому и говорит, — хохотнул Гурьев. — Завод еще когда будет, а хлеб молоть сейчас надо.
Мужики погоготали.
Немец откатывался не бегом — огрызаясь, и главный его «огрызок» сидел где-то впереди и держал наш участок под прицелом. Связного сняло на перегоне одним дальним выстрелом: аккуратная дырка над бровью, почерк знакомый. Грубер прикрывал отход. Висел на нас, выбивал тех, кто высунется, и заставлял ползти там, где хотелось бежать. Рота на этот раз не шепталась про нечистую силу — рота злилась.
Хасанов становился хуже с каждым часом. Вечером пришел Федька и рассказал мне о небывалом: котелок Равиля второй день остается почти нетронутым. Сам татарин ходит дерганый, спит урывками, днюет и ночует на позиции. Мне уже почти хотелось принудительно снять его оттуда и от греха подальше сослать в тыл остыть, но… Но разве не имеет права попробовать? Право людей рисковать своей башкой я уважаю, и сделаю только одно — позабочусь о том, чтобы за потенциальную ошибку Равиля не платили другие. И поговорю!
— Равиль, — подсел я к нему. — Остынь. Ты его чувствовать перестал — ты его убить хочешь. Это разные вещи. Кто в вашем деле торопится, тот и ложится — сам знаешь.
— Я его сделаю, командир, — от оптики он не оторвался, желваки ходили под скулами. — Он мой. За Тимофея. Сделаю.
— Головой делай, не злостью. Злость тебя и подведет.
— Сам знаю.
Огрызнулся точь-в-точь как Колька в свое время. Человек, закусивший удила, слушает только себя. Я отошел, собрал стариков.