— Плохо Равилю, — поделился я с ними. — Ущемился. Самооценка страдает, хочет отыграться. Приказом снять не могу — сломается и наисполняет. Давайте дружно, как и положено коммунистам, его уговаривать.
Мужики ходили на позицию по очереди, с гостинцами и кисетами. Разговаривали, вспоминали былое, просили успокоиться, и все, как один, возвращались с хмурыми лицами — ни в какую. Посмотрев и послушав, я расстроился и таки решил попробовать надавить.
— Все, Равиль. Снимаю тебя с дуэли. Отдыхай.
Он поднял на меня глаза, и ответ я прочитал раньше слов. После Журавлёва и всех остальных у него осталось одно это.
— Не снимай, — глухо попросил он.
Я мог дожать приказом. Мог — и не дожал. Объяснил себе просто: другого такого стрелка у меня нет, а Грубера убирать надо, иначе он перещелкает нас поодиночке хоть до весны. Объяснение было честное, рабочее и очень удобное.
— Работай, — разрешил я.
Дуэль шла третий день, и стрельбы в ней было меньше всего. Хасанов выкладывал на бруствере каску на палке, шевелил ею — так, как шевелится меняющий позицию человек — и ждал.
— Не клюет, зараза, — сплевывал он к вечеру.
Грубер не клевал. Грубер подсовывал такие же обманки со своего берега, и оба читали чужие хитрости, как открытую книгу: одного поля ягоды, только немец постарше и поопытнее. По очереди они снимали чужих наблюдателей и чужих неосторожных. Равиль оставил аса без двух пар глаз — ас в ответ положил у нас связного и бойца, зазевавшегося на открытом. Обменивались смертями почти вежливо, как раскланиваются противники, признавшие друг в друге ровню. От этой их вежливости всей роте было тошно.
Я подтаскивал Равилю все, что мог: людей для отвлечения, свежие засечки — откуда немец бил, под каким углом, при каком солнце. Каждый выстрел мы разбирали вдвоем, и по этим крохам Хасанов лепил портрет: где тот любит ложиться, когда осторожен, когда позволяет себе поработать подольше. Он изучал Грубера, как зверя перед охотой. Немец на своем берегу, я уверен, занимался тем же с не меньшим прилежанием.
Один раз они сошлись почти в лоб. Оба вычислили одно и то же окно как лучшую позицию, оба полезли туда почти одновременно — и разошлись, каждый почуяв чужого за миг до выстрела. Хасанов сполз с той лежки белый.
— Он там был, командир. Я его дыхание почти слышал. И он мое. Оба не выстрелили: оба поняли, что второй тоже готов.
А потом Равиль выполз на новую лежку средь бела дня. На голое место, куда нормальный стрелок не сунется и под трибуналом — решил, что оттуда достанет наверняка. Я лежал в укрытии, смотрел, как он ползет по открытому, и считал секунды до дальнего выстрела. Не дождался: то ли немец его не заметил, то ли пожалел выстрел на ползущего, приберегая для дела покрупнее. Равиль пролежал там весь день, не высмотрел ничего и ночью приполз пустой.
Встречал я его лично.
— Ты у меня без всякого немца дырку в башке заработаешь! — орал я шепотом, а орать шепотом — отдельное командирское искусство. — Средь бела дня! На голое! Ты стрелок или тюлень на лежбище⁈ Немец на тебя сутки любуется и облизывается, а ты к нему сам на блюде выехал!
Он выслушал молча, глядя мимо. Назавтра полез снова. Не на голое — но полез. Двое суток Равиль сопоставлял углы, время и тени — и вычислил лежку, которую немец считал безупречной. Дождался, пока тот устроится, и всадил пулю точно в темный зев пролома. Я лежал рядом и видел, как он дернулся от отдачи и замер.
— Есть, — выдохнул он. — Зацепил. Ушел в пролом и не отвечает.
Мы ждали. Выстрел без ответа в такой дуэли значит одно из двух: или ты попал, или тебя переиграли и ответ уже летит. Тот берег молчал. Молчал час, молчал вечер, молчал ночь. Сутки молчал.
По роте пополз слух: Хасанов срезал аса. Бойцы, неделю назад шептавшиеся про непобедимого Грубера, теперь тем же шепотом его хоронили — повеселели, распрямились, начали снова стоять в рост. Одного такого гоголя я лично снял с бруствера пинком:
— Рано празднуешь! Тело мне покажи — потом гуляй!
Свербело у меня не просто так. Этого немца уже цепляли: Журавлёв, еще на перевале, вскользь, в плечо. Он тогда тоже замолчал, залег — и вернулся. Живучий. Хасанову я так и сказал: не празднуй, пока не увидишь тело.
Он не праздновал. Но и не остыл. Наоборот: уверился, что немец ранен, что аса можно дожать — и полез вперед, на новые лежки, все ближе к тому берегу.
На третьи сутки в одном из окон того берега мелькнула фигура. Неосторожно, открыто — так меняет позицию раненый, не рассчитавший сил человек. Хасанов подобрался для выстрела весь, до последней жилы.